Отправление задерживается

— Смешно? А меня колотило от ужаса, я обещала быть с тобой до конца, а сама, cyка похотливая, бросила в самый страшный миг и даже не попрощалась! Один на один Беллатрикс одолела бы меня сразу. И даже при участии Луны и Джинни всё шло к тому же, не вмешайся Молли и ты. Я так упала в собственных глазах, что долго не смела даже мечтать о тебе.

— Джинни подобное не мешало.

— Я — не Джинни!

— Но какой я негодяй, а? И в любви девушке не признался, и первый раз ей заочно испортил.

— Хватит! Больше не пытайся принизить себя в моих глазах!

— О! Как раз к теме уважения и авторитетов. Не знаю точно когда, но у меня появился внутри эталон, образец. Нет, не так, скорее внутренний голос или моё представление о нём — неважно. Как ты думаешь, кого я представлял, что слышу?

— Дамблдора?

— Нет, тебя.

— Незаметно было, ты обижался на меня, спорил.

— Не отрицаю, было, но только неожиданно, без подготовки. В нормальном состоянии я, не задумываясь, выполнял твои просьбы и указания. Не от тупости — Рон, не фонтан по части сообразительности, ведь спорил — а от безграничного доверия. Для меня существовали как бы две Гермионы: общаясь в жизни с одной, я ощущал, что в тебе есть другая, лучше меня. С любой женщиной попытался, не получилось — ну и что? Можно жить дальше. Но даже если в моей голове проскальзывала тень мысли попробовать с тобой безо всякой уверенности в твоих чувствах, внутри всё вопило: «Не вздумай! У тебя нет права на ошибку!» С кем угодно, но не с тобой! До сих пор не уверен, смог бы я быть достойным той, лучшей Гермионы.

— Здесь — верю. Ох уж эти Дурсли, жаль, что не добралась я до них в своё время.

Глава 2

— Не надо моих дражайших родственничков исчадиями ада выставлять!

— А кто они, образцы доброты что ли?

— Нет, обычные люди, даже лучше большинства волшебников. Единственная внятная претензия к ним — не святые.

— Апологетику затеял?

— Автоматически получается, если взглянуть в зеркало. Помнишь, Финнеган рассказывал, как его мать призналась мужу, что волшебница, только после свадьбы? Переверни ситуацию: маггла, притворившегося волшебником, чтобы жениться на ведьме, маги тут же посчитают преступником, и обливиэйт — самое безобидное, что ему грозит в таком случае. Или ещё лучше, вспомни, слышала ли ты, чтобы волшебники взяли на воспитание сироту-маггла? Пусть и родственника. Даже не вспомни, а просто подумай, возможно ли такое вообще?

— Честно? Не могу вообразить.

— Я тоже. Просто глянь тогда со стороны Дурслей на мою ситуацию. Под угрозой смерти дядю с тётей заставили взять под опеку ребёнка, который, повзрослев, в лучшем случае будет считать их неполноценными. И сможет в любой момент устроить им множество неприятностей. Чтобы наладить нормальные отношения и получить их извинения, мне пришлось сначала доказать, что страх перед магами, по крайней мере в отношении меня, неверен.

— Если так смотреть…

— Это примерно как в негритянскую семью лет сто назад на время отдать куклуксклановского ребёнка. Ведь и Дамблдор, и МакГоннагал, и Хагрид, подбрасывая меня под дверь, были свято уверены, что Дурсли просто обязаны взять меня и, писая кипятком от счастья, облизывать«любимого» родственника. Только представь Гарри Поттера таким же разбалованным, как Дадли. Да я во время скандалов и капризов покалечил бы их выбросами детской магии! А, может быть, убил бы… Как бы Лили и Петуния ни относились друг к другу, они — родственники. МакГоннагал или Дамблдор должны были, но не зашли к тёте, не рассказали ей о смерти единственной сестры, не выразили соболезнования, не пригласили на похороны. Глазевшие на меня в детстве маги тоже могли пару слов сказать. После такого отношения кто они с точки зрения тёти Петунии и дяди Вернона?

— Сволочи бессовестные, нелюди.

— За что винить Дурслей? За то, что они жить хотели?

— С их точки зрения уместнее другая аналогия: преступники и нормальные люди.

— Точнее, рецидивисты против законопослушных. Мы считаем себя вправе презирать магглов, а чуть что — обливиэйтить, но в их законах такого нет. Любой обычный суд признает это непростительным преступлением против личности. Уголовники восторгались бы до слёз, заполучив такие возможности. Мы хуже преступников: они могут исправится или их заставят внести свою лепту принудительным трудом, в отличие от нас. Если бы волшебники жили сами по себе, в своём мире и по своим обычаям, не соприкасаясь с обычными людьми… Но нет, мы паразитируем на них, пользуемся идеями, материальными благами, забираем навсегда, фактически воруем не самых плохих людей, абсолютно ничего не давая остальному миру взамен.

— Не напоминай! Сколько пришлось замаливать грех перед родителями, и то, только после переезда сюда удалось наладить взаимоотношения. Точнее, построить их заново, по-взрослому.

— Гермиона изменилась, ушла из детского мира магии?

— Не ушла, а меня ушли, вышибли, но не из детства, а из идиотизма магической жизни.

— Можно и так взглянуть на нас.