Отвергнутые

— Уже на «ты»? — так же тихо, нарочито развратно шепнул Грид и подмигнул ей, переводя взгляд на её шею.

Мартель мысленно зажала самой себе рот, посчитала до трёх и закрыла глаза, вдыхая кружащий голову запах прогорающей, капающей вскипающими слезами смолы, предсмертно шипящими на горящих углях. Смола стекала, иглы под ботинками хрустели, где-то вдалеке заунывно и однообразно плакала лесная сова. Близость огня опьяняла сильнее самого лучшего вина, выдержанного без света не один десяток лет, и разжигала какие-то совершенно неведомые ей прежде внутренние пределы — она не знала толком, как это можно было объяснить; забыть о себе и из ведущей превратиться в слепо ведомую, безоглядно раствориться в том, кто в очередной раз вёл её вокруг костра, осторожно переступая через с треском раскалывающиеся от жара поленья, было наслаждением, которым невообразимо горько и в то же время вкусно щипало где-то глубоко в животе.

Рука на её поясе сжалась чуть крепче, перехватывая мягкую тяжесть, и Мартель потребовалось вслепую обнять патрона и прижаться щекой к его куртке, чтобы понять — танец окончен.

— Спасибо, — осипшим тоном поблагодарил её Грид и непреклонно отстранил от себя, перехватив ладонями за плечи. У Мартель слегка кружилась голова, и она бессознательно схватилась растопыренными пальцами за его утешительно весомые и сильные, чуть отставленные в стороны локти. Грид негромко засмеялся.

— А говорила, не умеешь. Садись, дух переведи. Красная вся.

Мартель слабо улыбнулась одними уголками губ, грубо отирая шершавой тыльной стороной ладони проступившие от едкого дыхания костра слёзы, и давно отработанным боковым зрением успела разглядеть остальных: Роа старательно, но очень плохо прятал удовлетворённое выражение под закономерную сонливость, Ульчи, кажется, действительно дремал — или хорошо прикидывался, Дольчетто неприкрыто ей ухмылялся, в знак абсолютной, прямо из глубины свернувшихся в шерстяной клубок чувств искренности одобрительно высовывая кончик языка. Зябко закутавшегося в не по росту широкие потёртые одежды, зябко приткнувшегося под боком Ульчи Бидо уже не колотила дрожь, обострявшаяся всякий раз при его хаотичной пляске у огня, вошедшей в какой-то собственно выработавшийся обычай.

— Всем спать, — громко, не терпящим недовольств тоном возвестил Грид. — Дольчетто, первым огонь стережёшь ты.

Мартель не дремалось. Откинувшись назад и глядя, как над костром догорают искры, она слушала, как шипит на огне застывшая смола. Ей было тепло и почти совсем спокойно, ноги немного болели с долгой плохой дороги и непривычной пляски, голова чуть кружилась от усталости. Ладони ещё хранили пульсирующее, зацепившееся с Грида тепло, ощущавшееся даже сквозь истёртую кожу старой куртки и нагонявшее непривычное ощущение в перевязанной под рубашкой груди, кидающее в слабый, но приливающий к щекам томный жар.

Бидо, свернувшись в своих отрепьях в стороне и отчаянно вцепляясь острыми костлявыми запястьями в натянутый на голову шарф, мерно вздрагивал и что-то очень тихо твердил самому себе. Мартель покосилась на него.

— Он вспоминает пожар, — тихо и веско сказал Дольчетто, приподнявшись на локте и подперев кулаком скулу. В задумчивых жёлто-карих раскосых глазах отражалось пламя. — Ещё до войны мятежники из-за рек сожгли его деревню.

— Вот как.

Огонь, символ безвозвратно сгорающей памяти, огонь, сжегший человеческие души, опаливший воспоминаниями войны.

— Во время юго-западной кампании он попрошайничал на улицах, воровал и обшаривал мёртвых солдат. Срезал кресты, погоны, вытаскивал часы. Ему было плевать, серая на них форма или синяя. Я как-то сам видел, как мародёр аместрийского офицера обирал. — Дольчетто брезгливо наморщил нос и уселся. — Противно, наверное, мертвякам карманы ворошить, а видишь же, не боялся… Не он первый, не он последний, выживать-то надо было. А когда его поймали, в лаборатории не хватало сырья. Те, кто был до него, умирали, но им нужны были люди. Тогда ещё, во время воровства, на него какая-то хвороба перекинулась, до сих пор жжёт.

Он немного помолчал, закурил, спутав тихое гробовое молчание.

— А вообще что я тут лясы вожу, мы тут ведь все такие, Мартель. Я вон… из хорошей семьи. Только бедно жили. Нас было пятеро детей, отец — деревенский кюре, пастор целого уезда, почётная должность.

— Вот почему ты молишься утром, святоша, — криво усмехнулась Мартель.

На заре Дольчетто всегда шептал какие-то запомнившиеся с раннего детства молитвы, стоя на коленях и подставляя лицо малиновому свету зари, и перебирал в пальцах разбитые, исцарапанные чётки. Зачастую Мартель просыпалась от смутно зашевелившегося шестого чувства, которое подлавливало момент, когда парень выцеплял среди сна тот неуловимый миг, который следовало отвести на краткий утренний ритуал; один раз даже расслышала слова, но толком ничего не разобрала — помешал ещё сочнее обострившийся в шёпоте акцент нездешнего выговора.