Отягощенное наследство

— Для Джинни, — прошептал Гарри, он слишком хорошо помнил свои ощущения.

— Для легилемента, — уточнила целительница Найтингейл. — Человеческая психика не приспособлена к прямому контакту с чужим и чуждым сознанием. Среди наших пациентов вы, может быть, и встретите легилемента, среди коллег — вряд ли.

— А как же профессор Снейп? Он, конечно, не был целителем, но он преподавал в Хогвартсе, варил лечебные зелья, в том числе сложнейшие…

— И параллельно был Пожирателем смерти, — продолжила за Гермиону Найтингейл. — Неужели, вы думаете, что психически здоровый человек смог бы двадцать лет убедительно притворяться чудовищем? Пусть, восемнадцать. Он должен был искренне разделять все убеждения Пожирателей, иначе выдал бы себя, и также искренне верить Альбусу Дамблдору, иначе не стал бы хранить ему верность. Не смог бы. Тем более, после убийства.

— Дамблдор сам просил его, — Гарри устал повторять эти слова.

Сколько бы он не пересказывал увиденное в воспоминаниях, какие бы доказательства не приводил, убийство Дамблдора оставалось камнем преткновения.

— Вы же аврор, мистер Поттер, вы должны знать, почему применение Непростительных карается Азкабаном, — заметил Олдкастл.

Гарри кивнул, разумеется, он знал, что Непростительные заклятия изменяют сознание мага, стирают сдерживающие факторы, и он становится опасен для окружающих. Но к Снейпу это не относилось:

— Альбус Дамблдор сказал, что только от него самого зависит, расколется ли его душа, если он избавит умирающего от мучений.

— От него самого, — эхом отозвался Олдкастл. — Можно, обливаясь слезами, дать другу смертельный яд, заколоть его или задушить, и сохранить в душе светлые воспоминания о нем, верность общим ценностям. Но, чтобы Авада Кедавра поразила насмерть, нужно всей душой желать смерти этому человеку, нужно уничтожить все хорошее, что с ним связано, вырвать его образ из своего сердца! Простите меня за высокопарность.

— Вы абсолютно правы, Бенедикт, — поддержала его Найтингейл. — То, что профессор Снейп после убийства Дамблдора продолжал следовать его плану, я могу объяснить только раздвоением личности.

— Контролируемое безумие, — шепнула Гермиона.

— И начинается оно с легилеменции, окклюменции и прочих игр разума, — подвел итог Гарденер.

Идею с легилеменцией пришлось оставить, впрочем, Гарри она с самого начала не казалась привлекательной. Обычные методы не могли обнаружить зловредного влияния. Явное бессилие Аврората, Отдела Тайн и целителей приводило его в отчаяние, и он обратился к Министру, надеясь, что бывший аврор и член Ордена Феникса поможет найти специалиста. Кингсли Шеклблот выслушал его очень внимательно.

— Гарри, ты понимаешь, что темную магию практиковать запрещено? Именно мы постарались, чтобы этот запрет не остался на бумаге, и темные маги, чья деятельность была доказана, получили реальное наказание. Неужели, кто-то из тех, кто сидит в Азкабане, согласится помогать тебе?

— Но если пообещать свободу?

— Пообещать? — спросил Кингсли странным голосом.

— Освободить того, кто спасет Джинни. Я… я готов отдать все, чтобы она выздоровела!

— Даже так, — Кингсли встал из-за стола, прошелся по кабинету и остановился, скрестив на груди руки. — Нам было непросто добиться сотрудничества населения. Слишком долго преступники откупались от наказания, слишком крепко люди усвоили, что лучший способ сохранить свою жизнь — ничего не видеть, ничего не слышать, ни во что не вмешиваться. Нам только-только начинают доверять, и если мы будем без суда выпускать преступников, это доверие лопнет, как мыльный пузырь.

— Необязательно объявлять об этом! Можно тайно.

— В проступке нет греха, — Кингсли очень внимательно смотрел на него. — В огласке только грех. Вы знаете, кто это сказал?

— Тартюф, — щеки Гермионы вспыхнули пунцовым румянцем.

— Лицемер. Аврор Поттер, тот, кто стоит на страже закона, не имеет права отбрасывать закон, если он ему неудобен. Плохой закон необходимо менять в установленном порядке, но пренебрегать им нельзя! Если вы полагаете, что кто-то осужден несправедливо, предъявите доказательства, укажите смягчающие обстоятельства, и суд решит его судьбу. Я обещаю ускорить процедуру насколько это возможно.

— Вы не понимаете? Речь же идет о Джинни! — выкрикнул Гарри. Кингсли прикрыл глаза и медленно, словно с усилием произнес:

— Я не буду действовать исподтишка. Я не буду нарушать закон, ради хороших ребят и добрых знакомых. Я слишком хорошо знаю, чем это заканчивается. Мне удавалось так долго дурить свое начальство, потому что всем, абсолютно всем, не было никакого дела до закона и служебных инструкций. Министр торговал правосудием, и простые авроры считали, что тоже имеют право на свои маленькие слабости. Мы все прикрывали друг друга, а те, кто сам не служил в Аврорате и Министерстве считали нас одной шайкой. Когда Волдеморт захватил Министерство, никто не встал на его защиту, простые маги сочли, что наши разборки их не касаются. Наше общество было расколото, и стало легкой добычей Пожирателей. Я не допущу повторения. И вам не позволю.