Фонтаны почему-то не отключили. Несмотря на ноябрь. Ледяной ветер смешивался с каплями фонтанной воды, и этот поток обдавал всех неосторожных, кто решил прогуляться сейчас, во время заката, на «второй центральной площади города» — так ее называли на местном телевидении…
37 мин, 16 сек 7356
Вика не могла нормально объяснить таксисту куда ехать; я же понадеялся на всезнание водилы, сказал ехать к провидице Кузьме. Тот покрутил пальцем у виска, постучал по табличке на бардачке «Нарков не возим». Пришлось уговаривать, поехали так: «Здесь налево, там — направо».
Покосившийся темный забор, такой же домик. Не похоже на чертоги Провидицы.
На долгий стук, наконец, открыла она, баба Кузьма — обычная иссохшая согнутая старушка в платке, с трясущейся головой, из тех, что носит печать уже того, иного мира на лице — от очень длинной жизни и близости к смерти.
— Вам кого? — скрипящий испуганный голос.
— Здравствуйте. Мы к вам вот с Викой, — я подтолкнул ненормальную к калитке, — она была у вас как-то. Можно задать пару вопросов?
— Каких вопросов? Я не знаю ничего. Уходите.
— Подождите. Вы вот ей сказали…
— Уходите, уходите! — старуха замахала на меня руками. — Я не знаю ничего! Ничего!
Она попыталась захлопнуть калитку, но я легко оттолкнул ее обратно.
— Баба Кузя, поговорите с нами. Мы — не плохие. Мы — хорошие.
Но бабка не обратила внимания, она стала пятиться назад, продолжая размахивать руками:
— Уходите, уходите, уходите… — пока не уперлась спиной в какую-то постройку. И — скользнула внутрь.
Пошел за ней.
Курятник.
С единственной курицей. Баба Кузя согнулась над птицей, жаловалась ей:
— Пришли здесь. Я ничего не знаю. Извести меня хотят…
Похоже, что она даже не понимала, что я стою рядом, в шаге от нее, почти касаюсь ее — больше места в курятнике просто не было. Бабка полностью отключилась от реальности. Вика толкнула меня с улицы, втиснулась вслед.
— Ну и как ее слушать, Викуся?
Ненормальная в ответ лишь стукнула меня кулаком по плечу, махнула рукой, типа — заткнись и слушай.
Старуха же продолжала причитать:
— Мне до смерти всего ничего осталось… А эти ходят, беды навлекают… А ты несись Рябушка, несись. Ой, я дура слепая, яичко не заметила… Бог тебя наградит, Рябушка, отдадим яичко крысоньке, чтоб не грызла меня, ладушки?
Старуха ловко вытащила из соломы яйцо, но не спрятала его, бросила в угол. Тут же солома зашуршала, метнулась серая тень и яйцо исчезло в соломе.
— Вот, крысонька покушает и не станет бабушку кушать… А та девонька здесь, которая своего сыночка искала. Не нашла. Забрали ее сыночка.
И тут она повернулась и заорала глядя мне в лицо, в упор, нос к носу, почти касаясь меня:
— ПОТОМУ ЧТО ХОЛОД ИДЕТ! КРЫСЫ ГОВОРЯТ — ХОЛОД ИДЕТ!
Я отпрыгнул, вытолкнув Вику на улицу, зацепился ногами, грохнулся на зад.
— А ты, Рябушка, постарайся, снеси яичко…
…
Мы вышли на улицу.
— Крыша у твоей Божьей Провидицы совсем сгнила. Вы — отличная пара. Слушай, а ты, может, от нее заразилась, а?
Вика пожала плечами, отвернулась. Страх, пережитый мной в курятнике, сейчас перерос в гнев — я с силой повернул голову ненормальной на себя:
— Ты развлекаешься так? А, психопатка? Потащила меня к своей соседке по палате?
Вика ничего не ответила. Вслух. Но ее губы опять начали шевелиться. Она отключилась, ушла в свой мир.
Крысы, крысы. Крысиный король. Две идиотки несут бред, но этот бред частично совпадает с моим веселым Новым годом.
Надо съездить еще в одно место.
Пока ехали, я попытался успокоить Вику, чтобы она прекратила свое бормотание — и получилось, психопатка уснула на моем плече.
К тому дому мы подъехали уже в сумерках.
К тому дому, к которому я несся, как на крыльях целых два месяца. К тому дому, где мы жили с Полиной и Вовкой.
— Эй, просыпайся, нам пора выходить.
Знакомый подъезд, знакомые ступени. Старая дверь. И мой ключ, который я так и не отцепил от общей связки. Вставил в замочную скважину, и… картина новогодней оргии встала перед глазами.
Надо осторожнее.
Послушал, что там за дверью — тихо, позвонил — нет ответа.
И только тогда мы зашли.
… Почти.
Вся квартира была уставлена мебелью. Не уставлена, она была забита доверху. Диванами, кроватями, креслами. Вот этот диван стоял в холле того дома в Енакиево… И вон еще, кресло. Сюда, в эту квартиру в хрущевке свезли мебель из того, уже пустого дома.
Никого не было.
— Вика, пролазь в ту комнату. Там должны быть детские вещи, посмотри их.
Не думаю, что она могла бы узнать вещи своего сына, купленные после похищения, но, может, сердце подскажет.
Сам же полез в нашу комнату. Бывшую нашу комнату.
Там не было никаких личных вещей ни моих, ни Полининых. Наш диван поставлен на торец, чтобы больше мебели вошло, чтобы вон тот стол вошел. Повыдвигал ящики стола: пусто, пусто, пусто, опа…
Прозрачная пластиковая папка. А в ней как будто личные дела: фотография, фамилия имя отчество, адрес. Первая — Олейникова Людмила Михайловна, библиотекарь Руденковской поселковой библиотеки.
А я ведь видел Людмилу Михайловну. Там, в Енакиево, на Новый год.
Быстро пролистал всю пачку, нашел несколько знакомых лиц, вот и Мария Ерофеевна Солдатова.
Полины Солдатовой не было. Как и меня. Во всей пачке — только женщины.
Покосившийся темный забор, такой же домик. Не похоже на чертоги Провидицы.
На долгий стук, наконец, открыла она, баба Кузьма — обычная иссохшая согнутая старушка в платке, с трясущейся головой, из тех, что носит печать уже того, иного мира на лице — от очень длинной жизни и близости к смерти.
— Вам кого? — скрипящий испуганный голос.
— Здравствуйте. Мы к вам вот с Викой, — я подтолкнул ненормальную к калитке, — она была у вас как-то. Можно задать пару вопросов?
— Каких вопросов? Я не знаю ничего. Уходите.
— Подождите. Вы вот ей сказали…
— Уходите, уходите! — старуха замахала на меня руками. — Я не знаю ничего! Ничего!
Она попыталась захлопнуть калитку, но я легко оттолкнул ее обратно.
— Баба Кузя, поговорите с нами. Мы — не плохие. Мы — хорошие.
Но бабка не обратила внимания, она стала пятиться назад, продолжая размахивать руками:
— Уходите, уходите, уходите… — пока не уперлась спиной в какую-то постройку. И — скользнула внутрь.
Пошел за ней.
Курятник.
С единственной курицей. Баба Кузя согнулась над птицей, жаловалась ей:
— Пришли здесь. Я ничего не знаю. Извести меня хотят…
Похоже, что она даже не понимала, что я стою рядом, в шаге от нее, почти касаюсь ее — больше места в курятнике просто не было. Бабка полностью отключилась от реальности. Вика толкнула меня с улицы, втиснулась вслед.
— Ну и как ее слушать, Викуся?
Ненормальная в ответ лишь стукнула меня кулаком по плечу, махнула рукой, типа — заткнись и слушай.
Старуха же продолжала причитать:
— Мне до смерти всего ничего осталось… А эти ходят, беды навлекают… А ты несись Рябушка, несись. Ой, я дура слепая, яичко не заметила… Бог тебя наградит, Рябушка, отдадим яичко крысоньке, чтоб не грызла меня, ладушки?
Старуха ловко вытащила из соломы яйцо, но не спрятала его, бросила в угол. Тут же солома зашуршала, метнулась серая тень и яйцо исчезло в соломе.
— Вот, крысонька покушает и не станет бабушку кушать… А та девонька здесь, которая своего сыночка искала. Не нашла. Забрали ее сыночка.
И тут она повернулась и заорала глядя мне в лицо, в упор, нос к носу, почти касаясь меня:
— ПОТОМУ ЧТО ХОЛОД ИДЕТ! КРЫСЫ ГОВОРЯТ — ХОЛОД ИДЕТ!
Я отпрыгнул, вытолкнув Вику на улицу, зацепился ногами, грохнулся на зад.
— А ты, Рябушка, постарайся, снеси яичко…
…
Мы вышли на улицу.
— Крыша у твоей Божьей Провидицы совсем сгнила. Вы — отличная пара. Слушай, а ты, может, от нее заразилась, а?
Вика пожала плечами, отвернулась. Страх, пережитый мной в курятнике, сейчас перерос в гнев — я с силой повернул голову ненормальной на себя:
— Ты развлекаешься так? А, психопатка? Потащила меня к своей соседке по палате?
Вика ничего не ответила. Вслух. Но ее губы опять начали шевелиться. Она отключилась, ушла в свой мир.
Крысы, крысы. Крысиный король. Две идиотки несут бред, но этот бред частично совпадает с моим веселым Новым годом.
Надо съездить еще в одно место.
Пока ехали, я попытался успокоить Вику, чтобы она прекратила свое бормотание — и получилось, психопатка уснула на моем плече.
К тому дому мы подъехали уже в сумерках.
К тому дому, к которому я несся, как на крыльях целых два месяца. К тому дому, где мы жили с Полиной и Вовкой.
— Эй, просыпайся, нам пора выходить.
Знакомый подъезд, знакомые ступени. Старая дверь. И мой ключ, который я так и не отцепил от общей связки. Вставил в замочную скважину, и… картина новогодней оргии встала перед глазами.
Надо осторожнее.
Послушал, что там за дверью — тихо, позвонил — нет ответа.
И только тогда мы зашли.
… Почти.
Вся квартира была уставлена мебелью. Не уставлена, она была забита доверху. Диванами, кроватями, креслами. Вот этот диван стоял в холле того дома в Енакиево… И вон еще, кресло. Сюда, в эту квартиру в хрущевке свезли мебель из того, уже пустого дома.
Никого не было.
— Вика, пролазь в ту комнату. Там должны быть детские вещи, посмотри их.
Не думаю, что она могла бы узнать вещи своего сына, купленные после похищения, но, может, сердце подскажет.
Сам же полез в нашу комнату. Бывшую нашу комнату.
Там не было никаких личных вещей ни моих, ни Полининых. Наш диван поставлен на торец, чтобы больше мебели вошло, чтобы вон тот стол вошел. Повыдвигал ящики стола: пусто, пусто, пусто, опа…
Прозрачная пластиковая папка. А в ней как будто личные дела: фотография, фамилия имя отчество, адрес. Первая — Олейникова Людмила Михайловна, библиотекарь Руденковской поселковой библиотеки.
А я ведь видел Людмилу Михайловну. Там, в Енакиево, на Новый год.
Быстро пролистал всю пачку, нашел несколько знакомых лиц, вот и Мария Ерофеевна Солдатова.
Полины Солдатовой не было. Как и меня. Во всей пачке — только женщины.
Страница 6 из 10
