Память в бутылках

Джереми почудилось — кровь течет отовсюду. Свернулась в слюне, брызнула из глаз. Из ушей. Из-под локтей и ногтей, вместо спермы и капель пота в пупке.

Боль в плече забилась вторым сердцем.

Два сердца — это перебор, подумал Джереми.

Вторая мысль: я не хочу умирать.

Как будто его спрашивали. Он уставился на стервятника жалобно, словно ребенок, у которого отняли леденец, и мерещилось серебро и пряжка, и чулан. Безысходность.

Джереми сполз на заляпанный трупными выделениями пол, злясь на себя, что проиграл чересчур быстро.

Саймон выронил нож. Тот воткнулся в ободранный линолеум между указательным и средним пальцем беловолосого. Саймон дико вращал глазами, отчего белкИ перехватывали блики тусклого света; он попытался вдохнуть полной грудью, но летняя духота давила вроде тесного корсета.

Саймон наклонился к беловолосому.

— Это ты.

Не так. Саймон поцеловал рану на плече парня, поцеловал его самого, потом вытащил нож.

— Не сидр.

Запрокинул голову назад, держа нож на вытянутых руках, будто посвящая жертву в рыцари неведомого ордена.

— Вспомнить. Вспомнить. Я… От туш на стенах отделилось несколько мух. На пол сыпались опарыши, а взрослые мухи подлетели пировать на свежую кровь. Одна поползла по лезвию. Саймон поймал насекомое. Хрупнул хитиновый панцирь.

Саймон рассмеялся.

От его смеха заколыхался густой смрад квартиры. Задрожали стены, будто от землетрясения; мир приветствовал его — вспомнившего; мир отвергал его — потому что вспомнил.

— Ты знаешь мое имя? — обратился он к беловолосому. Тот не ответил, и Саймон поднял его с полу, шлепнул по щекам. Нечего отрубаться. От раны в плече никто не умирал… не так быстро.

— Чего?

Саймон слизал кровь с ножа. Вместе со свежим багрянцем осела гниль, несколько мушиных личинок. Джереми затошнило, и в который раз он принялся часто сглатывать. Вряд ли клиенту понравится, если его обблюют.

Даже теперь Джереми продолжал думать о клиенте.

— Ты знаешь мое имя? — повторил вопрос Саймон. Откуда-то врезался багряный всполох, упал на дно зрачков. Зрачки полыхнули кровавым. Джереми предположил, что его кровь поднялась к глазным яблокам клиента.

— Ты… эта… ищейка, — морщась, проговорил Джереми.

Ошибся. Грязный нож полоснул кожу на щеке.

— Ошибаешься, — Саймон слизал проступившую каплю.

— Я — Гадес. Бог подземного мира.

Джереми не выказал эмоций. Как пожелает клиент. Ролевые игры… только не убивай меня, Гадес, не сейчас. Джереми, впрочем, мало надеялся выйти живым. Выкатилась луна — серебряная пряжка, и забитый мальчишка покорно скрючился в чулане.

— Ты не понял? Я — Гадес! — выкрикивал Саймон, потрясая ножом-скипетром, а вокруг жужжали мухи и осы, где-то лаяли псы. В переулке часто бродили псы, они чуяли подтухшее мясо.

— Я открыл бутылку с памятью… ты моя память. Моя верная бутылка. Мой джинн.

Джереми снова заваливался в беспамятство. Потеря крови или обычная усталость. Или то и другое. Чего точно не было — паники, Джереми приучился терпеть боль и стоически принимать ее; смерти он не пробовал, но… «С Гадесом не должно быть слишком страшно. Пусть проводит, если что», подумал он.

Потом он понимает — умирать не хочет.

Совсем.

— А еще ты, — нож падает на пол с серебристым звуком. Джереми следит на ним, и прикрывает веки, боясь, что лезвие отпечаталось на сетчатке, точно моментальное фото.

— Ты… ты знаешь кто ты?

Гадес ухмыляется идеальными зубами, а костистое лицо подвижно, точно игрушечная змейка из тысячи пластин, имитация живой. Джереми тянет погладить «Гадеса» по лицу.

«Серебро», думает Джереми.

— «Серебряная пряжка и луна».

По спине ползет кровь, и к ней липнут мухи.

— Кто я? — удерживая улыбку спрашивает Джереми. Внутри — омерзение, а вдруг мухи отложат личинки в ране, от подобных опасений мошонка втягивается в живот, это неприятно. Джереми ведь хотел обслужить клиента. Джереми нравилось обслуживать клиентов.

«Гадес», ты придурок. Ты сам отказался от настоящего кайфа ради каких-то… бутылок.

Обида линяет в ненависть. В темноте и в лунных луча «Гадес» делается похожим на отца Джереми, и этого достаточно для алой и сочной, как спелое яблоко, ненависти.

«Я хотел как лучше».

И «Гадес» прижимает его, тесно, плотно, душно — его объятиям следует быть холоднее, думает Джереми, если он правда мнит себя хтоническим богом; затем поцелуй,«Гадес» кусает его губы, глотает слюну и кровь.

— Персефона, — наконец, говорит он.

В ту секунду Джереми бьет клиента подобранной (пряжкой) ножом. Без промаха. В сердце.

Проще некуда.

— Персефона, — деревенеющим ртом проговаривает Саймон, ослепленный сиянием белых волос. Это рассвет. Это понимание.

Он сожалеет — искал так долго, и всего несколько минут сознавал себя.

Неважно.

Он счастлив.

… Джереми откидывает нож прочь. Слишком его… много. Зажимает рану на плече и бредет к двери.

Оборачивается.

— Бутылки памяти разбиты. Ты Гадес, а я Персефона, — произносит он. Выдыхает тлен вместе с болью и закуривает сигарету. Луна по-прежнему сияет, но пряжка померкла. Джереми ощущает свободу куда ярче, чем в полночь своего побега.