Зимы в Ленинграде начала 90-х годов выдались малоснежные. То ли действительно парниковый эффект давал о себе знать, то ли ещё что. Бывали, конечно, и снегопады как встарь, но только снег, полежав дней пять-шесть, чернел, сморщивался и превращался в какой-то затвердевший пепел. А бывало, голые бесснежные улицы неделями насквозь продувались холодными ветрами, дующими словно бы со всех сторон сразу. Небо в такие дни всё светлое время суток почти не меняло свой цвет: бледно-розовое у горизонта, оно постепенно переходило в бледно-голубой и синий в зените.
34 мин, 59 сек 14947
Ржавое лязганье и шипенье, что вызвало у Ольги Петровец ассоциацию с открывающимися створками гигантских ворот, было услышано и Алёшкой, и вызвало в нём те же ощущения, за той лишь разницей, что врата эти, казалось пареньку, раскрылись в дюжине шагов во тьме перед ним. Песок, вновь оживший, заструившийся из-под ног, затягиваемый в черноту впереди, вдруг, словно под порывом ветра, швырнуло обратно. И одновременно с этим в темноте перед ним возникли какие-то клочья белого тумана. Они двигались, свивались, и постепенно сформировали полупрозрачное, расплывчатое нечто. Оно походило на белёсую фигуру человека в балахоне, на призрачного ку-клус-клановца, парившего в невесомости. И в то же время в очертаниях того, что двигалось к Алёшке из тьмы, угадывалось что-то нечеловеческое, и в первую очередь на эту мысль наводило то, что белизна, в том месте, где у человека находится голова, была непропорциональна большая сравнительно со всей остальной фигурой, и в ней, так же как само виденье проступало из глубины подвала, проявлялись черты лица… лица, — это уже было очевидно, — не очень-то похожего на обыкновенное человеческое лицо: туманные провалы — так проступает сквозь лёд затянувшейся полыньи тёмная вода, — на месте глаз, громадный, схожий со сморщенным стручком перца, крюк носа, и контур, как бы запавшего в самого себя, рта.
Алёшка выставил вперёд правую руку, опираясь левой о трубу за спиной и не чувствуя боли ожога; а силуэт уже был буквально перед ним и словно хотел заключить мальчишку в объятия.
Алёшка задохнулся, захлебнулся на вдохе воздухом, будто тот вдруг затвердел у него в горле и глаза его полезли из орбит, когда белёсая фигура прошёл сквозь него. «О-ОО-АХ-ХХ!» — услышал он в следующее мгновенье и обернувшись, увидел, как то, что только что прошло сквозь него, удаляется в том направлении откуда он пришёл, и что трубы, которые он перелез минуту (три? год? вечность?) назад, обёрнуты паутиной и с брюха верхней, словно чудовищная гирлянда, тянется к нижней клейстер крови.
И тогда он развернулся и побежал, не замечая, что изо рта его вырывается пронзительный крик ужаса.
Этот крик услышала и Ольга Петровец, сидящая в уголке подвальной секции, где должен был закончиться Алёшкин путь, и загипнотизированная движением песка, — будто змеи или черви стремительно и неуловимо скользили в нём у самой его поверхности, — на всей площади секции. Она вздрогнула и с удивлением подумала, что песочное течение ей не мерещится: так человек просыпается, встаёт с кровати, идёт в ванну, чистит зубы, вспоминая о том, что ему только что снилось, и вдруг просыпается уже по-настоящему; просыпается и понимает, что до этого просыпался во сне. Она хотела встать, но не смогла. Её тело вжалось в подвальный угол и сознание, заключённое в этом теле, поняло, что последнее не подвластно ему. Но сознание не испугало это, ибо оно было столь удивлено, что испуг ещё не успел его охватить.
Испуг, точнее панический ужас, отпочковавшись от Алёшкиного загривка, скакнул с него пауком, — когда осёдланный им мальчишка влетел в конечную цель своего пути, — на скорчившуюся в уголке Петровец. Недвижимая, она лишь широко открыла глаза, когда её одноклассник, весь перемазанный, без шапки, с разбитыми губами и рассечённой переносицей, вбежал в секцию. Он влетел туда не чуя под собой ног и не зная сколько пробежал подвальными катакомбами. Его ноги, начавшие самостоятельную жизнь, когда он смотрел вслед прошедшему сквозь него, три или четыре раза (он не помнил) подводили своего хозяина, спотыкаясь о трубы, но всё же вынесли его в спасительную в теории секцию. Он влетел туда, но вместо спасительного, светящегося светом уличных фонарей, прямоугольника окна на уровне своих плеч, увидел сита железных листов. Безумие, пульсирующее в его голове, взорвалось, и остатки разума полетели во все стороны, как кусочки стальной ленты, которой начиняют гранаты Ф-1.
Кэри сидела перед забитым железом подвальным окошком и пыталась разглядеть, что творится внутри. Она тоже слышала крик в подвале и холодные щупальца страха потянулись из-под дома вслед за этим к её сердцу, терзаемому сомнениями: позвать ли кого-нибудь на помощь или нет? Но кого? Она терялась перед этим вопросом и не знала, то ли обратиться к первому попавшемуся прохожему, то ли побежать в милицию, то ли домой.
Подвал молчал и Кэри уже начала было сомневаться: не померещился ли ей крик из подвала? Однако, сбросив наваждение, она всё же решила сбегать на другую сторону дома, в первый подъезд и найти там Ольгу Петровец, и тут железный лист потряс изнутри удар. Кэри отпрянула, в испуге от неожиданности, от окна и не сразу узнала голос рвущийся из-за железа и приглушённый им:
— Кэри! Петровец! Люди! Кто-нибудь! Эй! Кто-нибудь! Помогите мне!
Алёшка выставил вперёд правую руку, опираясь левой о трубу за спиной и не чувствуя боли ожога; а силуэт уже был буквально перед ним и словно хотел заключить мальчишку в объятия.
Алёшка задохнулся, захлебнулся на вдохе воздухом, будто тот вдруг затвердел у него в горле и глаза его полезли из орбит, когда белёсая фигура прошёл сквозь него. «О-ОО-АХ-ХХ!» — услышал он в следующее мгновенье и обернувшись, увидел, как то, что только что прошло сквозь него, удаляется в том направлении откуда он пришёл, и что трубы, которые он перелез минуту (три? год? вечность?) назад, обёрнуты паутиной и с брюха верхней, словно чудовищная гирлянда, тянется к нижней клейстер крови.
И тогда он развернулся и побежал, не замечая, что изо рта его вырывается пронзительный крик ужаса.
Этот крик услышала и Ольга Петровец, сидящая в уголке подвальной секции, где должен был закончиться Алёшкин путь, и загипнотизированная движением песка, — будто змеи или черви стремительно и неуловимо скользили в нём у самой его поверхности, — на всей площади секции. Она вздрогнула и с удивлением подумала, что песочное течение ей не мерещится: так человек просыпается, встаёт с кровати, идёт в ванну, чистит зубы, вспоминая о том, что ему только что снилось, и вдруг просыпается уже по-настоящему; просыпается и понимает, что до этого просыпался во сне. Она хотела встать, но не смогла. Её тело вжалось в подвальный угол и сознание, заключённое в этом теле, поняло, что последнее не подвластно ему. Но сознание не испугало это, ибо оно было столь удивлено, что испуг ещё не успел его охватить.
Испуг, точнее панический ужас, отпочковавшись от Алёшкиного загривка, скакнул с него пауком, — когда осёдланный им мальчишка влетел в конечную цель своего пути, — на скорчившуюся в уголке Петровец. Недвижимая, она лишь широко открыла глаза, когда её одноклассник, весь перемазанный, без шапки, с разбитыми губами и рассечённой переносицей, вбежал в секцию. Он влетел туда не чуя под собой ног и не зная сколько пробежал подвальными катакомбами. Его ноги, начавшие самостоятельную жизнь, когда он смотрел вслед прошедшему сквозь него, три или четыре раза (он не помнил) подводили своего хозяина, спотыкаясь о трубы, но всё же вынесли его в спасительную в теории секцию. Он влетел туда, но вместо спасительного, светящегося светом уличных фонарей, прямоугольника окна на уровне своих плеч, увидел сита железных листов. Безумие, пульсирующее в его голове, взорвалось, и остатки разума полетели во все стороны, как кусочки стальной ленты, которой начиняют гранаты Ф-1.
Кэри сидела перед забитым железом подвальным окошком и пыталась разглядеть, что творится внутри. Она тоже слышала крик в подвале и холодные щупальца страха потянулись из-под дома вслед за этим к её сердцу, терзаемому сомнениями: позвать ли кого-нибудь на помощь или нет? Но кого? Она терялась перед этим вопросом и не знала, то ли обратиться к первому попавшемуся прохожему, то ли побежать в милицию, то ли домой.
Подвал молчал и Кэри уже начала было сомневаться: не померещился ли ей крик из подвала? Однако, сбросив наваждение, она всё же решила сбегать на другую сторону дома, в первый подъезд и найти там Ольгу Петровец, и тут железный лист потряс изнутри удар. Кэри отпрянула, в испуге от неожиданности, от окна и не сразу узнала голос рвущийся из-за железа и приглушённый им:
— Кэри! Петровец! Люди! Кто-нибудь! Эй! Кто-нибудь! Помогите мне!
Страница 5 из 10
