Зимы в Ленинграде начала 90-х годов выдались малоснежные. То ли действительно парниковый эффект давал о себе знать, то ли ещё что. Бывали, конечно, и снегопады как встарь, но только снег, полежав дней пять-шесть, чернел, сморщивался и превращался в какой-то затвердевший пепел. А бывало, голые бесснежные улицы неделями насквозь продувались холодными ветрами, дующими словно бы со всех сторон сразу. Небо в такие дни всё светлое время суток почти не меняло свой цвет: бледно-розовое у горизонта, оно постепенно переходило в бледно-голубой и синий в зените.
34 мин, 59 сек 14948
Лист сотрясался под ударами сыплющимися на него с подвальной стороны, а Кэри, как сидела на земле (упав на неё, когда отшатнулась от окна), так и продолжала сидеть, бессмысленно улавливая призывы о помощи и не сознавая смысл слышимого. А потом в подвале наступила тишина. Гробовая тишина.
Алёшка, молотящий кулаками по железному листу закрывающему окно, мешающий кровь на своём лице со слезами, почувствовал, что нечто, явившееся из тьмы вслед за бегущим песком, вернулось, и резко повернулся к нему лицом.
Петровец же, вжавшаяся в угол и бессильно наблюдавшая из параличной камеры своего тела за бьющимся в забранное окошко Алёшкой, не чувствовала этого: она это видела.
Видела, как из провала кромешной тьмы — дверного проёма — на фоне тёмной подвальной стены, выплыла (не вышла, а именно выплыла, так как движение было слишком плавным, а ноги создания, если таковые вообще были, скрывались полами, словно бы высеченного из гранита, балахона) серая фигура. Голова, несоразмерно большая относительно тела, обрамлённая то ли длинными — по плечи — свалявшимися в невиданные космы и торчащими во все стороны волосами, то ли какими-то серыми водорослями, медленно повернулась к Петровец и в сознании девочки что-то непоправимо сместилось, как сместилось до этого что-то в её нервной системе, в результате чего тело перестало её слушаться.
— Хозяин… — осенним падающим листом слетело слово с губ Петровец в мертвящую черноту глазных провалов, уставившихся на неё с маскоподобного лица. Она не знала откуда к ней пришло это знание, но она знала — перед ней Хозяин Подвалов.
Алёшка же в это время, развернувшись лицом к вошедшему, и на этот раз уже абсолютно реальному нечто, прижался спиной к подвальной стене под окошком, в которое он только что колотил, и распластал по ней руки. Он видел на периферии поля зрения сжавшуюся в комок Петровец в углу подвала, — этакая голова на маленьких ножках, без туловища, — и на миг испытал чувство радости, когда появившееся в секции создание повернулось к ней; чувство радости и облегчения, сродни тому, что он испытывал, когда, придя на урок не выучив домашнего задания, учитель, после секундной паузы в начале опроса, называл не его фамилию. Но чувство это было недолгим, ибо контуры Хозяина, как, слышал он, назвала его из своего угла Петровец, уже начали истаивать в том месте, где он только что был и проступать буквально перед Алёшкой. Это было похоже на то, как перемещаются по экрану телевизора персонажи некоторых мультфильмов времён Советского Союза, где фигура не плавно движется по экрану, а как бы дискретно: вот она стоит в одном месте и в одной позе, а в следующий миг уже появляется в другой позе и в другом месте, оставляя на предыдущем тающий силуэт; то есть процесс непосредственно движения опускается.
Алёшка инстинктивно поднял левую руку, закрываясь от надвигающегося на него нечто с чем-то непонятным на месте глаз, с огромным носом словно изогнутый и иссохший клюв гигантской птицы, с ротовой щелью нечётко выделяющейся на сером фоне то ли кожи, то ли отсыревшей штукатурки. На уровне пояса Алёшка уловил какое-то движение, опустил взгляд и успел увидеть приближающуюся к нему по дуге снизу, от самого пола, громадную, точно веерные грабли на даче у его деда, многопалую, — он не осознавал сколько на ней было пальцев, но явно больше пяти, — ссохшуюся длань, с тонкими пальцами, оканчивающимися чёрными короткими лезвиями кошачьих когтей, и того же мокро-серого цвета что и лицо-маска. Он не успел защититься, он успел лишь увидеть. В следующий миг чудовищная ладонь сомкнулась на его гениталиях и мальчишку подняло вверх, ослепив его мозг вспышкой отвращения, перед тем, как утопить в океане боли.
Всё было застывшее, как манекены: и Петровец в углу, и то, что она назвала Хозяином — застывшее столбом человекоподобное нечто с одной единственной рукой, поднявшей спереди, словно громадным хвостом просунутым из-за спины себе между ног, мальчишку, — и даже песок подвала всё это время двигающийся в ритуальном танце. Но длилось эта пауза лишь миг. Из серых складок балахона появилось с боков, — с молниеносной скоростью, словно взметнулись крылья большой серой птицы, — ещё две руки и сомкнулись на голове мальчишки живым капканом, заглушив его вопли. Лицо-маска при этом оставалось неизменным и безжизненным; таким оно было и когда на него косо брызнула первая кровь.
Алёшка, молотящий кулаками по железному листу закрывающему окно, мешающий кровь на своём лице со слезами, почувствовал, что нечто, явившееся из тьмы вслед за бегущим песком, вернулось, и резко повернулся к нему лицом.
Петровец же, вжавшаяся в угол и бессильно наблюдавшая из параличной камеры своего тела за бьющимся в забранное окошко Алёшкой, не чувствовала этого: она это видела.
Видела, как из провала кромешной тьмы — дверного проёма — на фоне тёмной подвальной стены, выплыла (не вышла, а именно выплыла, так как движение было слишком плавным, а ноги создания, если таковые вообще были, скрывались полами, словно бы высеченного из гранита, балахона) серая фигура. Голова, несоразмерно большая относительно тела, обрамлённая то ли длинными — по плечи — свалявшимися в невиданные космы и торчащими во все стороны волосами, то ли какими-то серыми водорослями, медленно повернулась к Петровец и в сознании девочки что-то непоправимо сместилось, как сместилось до этого что-то в её нервной системе, в результате чего тело перестало её слушаться.
— Хозяин… — осенним падающим листом слетело слово с губ Петровец в мертвящую черноту глазных провалов, уставившихся на неё с маскоподобного лица. Она не знала откуда к ней пришло это знание, но она знала — перед ней Хозяин Подвалов.
Алёшка же в это время, развернувшись лицом к вошедшему, и на этот раз уже абсолютно реальному нечто, прижался спиной к подвальной стене под окошком, в которое он только что колотил, и распластал по ней руки. Он видел на периферии поля зрения сжавшуюся в комок Петровец в углу подвала, — этакая голова на маленьких ножках, без туловища, — и на миг испытал чувство радости, когда появившееся в секции создание повернулось к ней; чувство радости и облегчения, сродни тому, что он испытывал, когда, придя на урок не выучив домашнего задания, учитель, после секундной паузы в начале опроса, называл не его фамилию. Но чувство это было недолгим, ибо контуры Хозяина, как, слышал он, назвала его из своего угла Петровец, уже начали истаивать в том месте, где он только что был и проступать буквально перед Алёшкой. Это было похоже на то, как перемещаются по экрану телевизора персонажи некоторых мультфильмов времён Советского Союза, где фигура не плавно движется по экрану, а как бы дискретно: вот она стоит в одном месте и в одной позе, а в следующий миг уже появляется в другой позе и в другом месте, оставляя на предыдущем тающий силуэт; то есть процесс непосредственно движения опускается.
Алёшка инстинктивно поднял левую руку, закрываясь от надвигающегося на него нечто с чем-то непонятным на месте глаз, с огромным носом словно изогнутый и иссохший клюв гигантской птицы, с ротовой щелью нечётко выделяющейся на сером фоне то ли кожи, то ли отсыревшей штукатурки. На уровне пояса Алёшка уловил какое-то движение, опустил взгляд и успел увидеть приближающуюся к нему по дуге снизу, от самого пола, громадную, точно веерные грабли на даче у его деда, многопалую, — он не осознавал сколько на ней было пальцев, но явно больше пяти, — ссохшуюся длань, с тонкими пальцами, оканчивающимися чёрными короткими лезвиями кошачьих когтей, и того же мокро-серого цвета что и лицо-маска. Он не успел защититься, он успел лишь увидеть. В следующий миг чудовищная ладонь сомкнулась на его гениталиях и мальчишку подняло вверх, ослепив его мозг вспышкой отвращения, перед тем, как утопить в океане боли.
Всё было застывшее, как манекены: и Петровец в углу, и то, что она назвала Хозяином — застывшее столбом человекоподобное нечто с одной единственной рукой, поднявшей спереди, словно громадным хвостом просунутым из-за спины себе между ног, мальчишку, — и даже песок подвала всё это время двигающийся в ритуальном танце. Но длилось эта пауза лишь миг. Из серых складок балахона появилось с боков, — с молниеносной скоростью, словно взметнулись крылья большой серой птицы, — ещё две руки и сомкнулись на голове мальчишки живым капканом, заглушив его вопли. Лицо-маска при этом оставалось неизменным и безжизненным; таким оно было и когда на него косо брызнула первая кровь.
Страница 6 из 10
