Пандора

Изида вызывала во мне воспоминания о приятной музыке лир, флейт, бубнов, о высоком волшебном звуке металлических струн систра, который Мать держала в руке. Мимолетные воспоминания о том, как мы танцевали обнаженные, все в крови, как поднимались ночью к звездам, как видели по циклам всю жизнь, как ненадолго прекрасно понимали, что луна всегда будет меняться, а солнце всегда будет всходить. Объятия других женщин. Мягкие щеки, поцелуи и покачивающиеся в унисон тела.

«Жизнь, смерть, перерождение — никакая не совокупность чудес, — сказала жрица. — Чудо — понять и принять. Вершите чудеса в своей собственной душе»

Конечно, мы не пили кровь! А бык… Такая жертва требовалась только для посвящения. Мы не приносили на ее украшенные цветами алтари беспомощных животных, нет, наша Святая Мать такого у нас не просила.

Теперь, оставшись в одиночестве посреди моря, я старалась не спать, чтобы не видеть снов.

Но едва усталость брала верх, начинался сон, как будто он только и ждал, пока я закрою глаза.

Я лежала в золотых покоях. Такое впечатление, что я пила кровь, кровь из горла бога, вокруг распевали хоры — унылый повторяющийся звук, не заслуживающий названия «музыка»; а когда я насытилась кровью, этот бог — не знаю, кем он был на самом деле, — поднял меня и положил на алтарь.

Я чувствовала под собой холодный мрамор. Я осознала, что на мне нет одежды. Неловкости я не испытывала.

Где-то вдалеке, в глубине этих величественных залов, эхо разнесло плач женщины. Меня переполняла кровь. Поющие приблизились ко мне, держа в руках глиняные масляные лампы. Меня окружали темные липа, темные, как из далекой Эфиопии или Индии. Или из Египта. Смотри! Подведенные глаза! Я посмотрела на свои руки и ладони. Тоже темные. Но тем, кто лежал на алтаре, была я, я говорю «тем» потому что во сне я, без сомнения, ощущала себя мужчиной. Меня прорезала боль. Бог сказал:

«Это просто переход. Теперь испей понемногу от каждого из нас»

Только после пробуждения меня озадачило перевоплощение в мужчину, как, впрочем, озадачивало и все остальное. Я тонула в ощущении египетского искусства, египетской тайны — я сталкивалась с ней, увидев золотую статую на рынке или танцоров-египтян на банкете, живые скульптуры с подведенными черными глазами, в черных, заплетенных в косы париках, они перешептывались на таинственном языке. Что они думали о нашей Изиде в римском платье?

Меня мучила загадка; что-то не давало покоя моему рассудку. То, что заставляло римских императоров так бояться египетских и восточных культов, нахлынуло и на меня: тайна и эмоции, выходящие за пределы здравого смысла и закона.

Моя Изида на самом деле была римской богиней, универсальной богиней. Матерью для каждого из нас; ее культ распространился в греческом и римском мире задолго до того, как пришел в собственно Рим. Наши бедные жрецы были греками и римлянами. Паства состояла из греков и римлян.

Нечто, возникшее в моем разуме, произнесло:

«Вспоминай!»

Едва слышный отчаянный голос у меня в голове, подстрекавший меня «вспомнить» ради самой себя.

Но воспоминания только привели к путанице и неразберихе. Между реальностью — моей каютой и рокотом волн — и неким смутным пугающим миром, миром храмов, окутанных словами, творящими волшебство, падала завеса! Удлиненные прекрасные бронзовые лица. Шепот:

«Бойся жрецов Ра! Они лгут!»

Я вздрогнула и закрыла глаза. Царица-Мать прикована к трону цепями! Она плачет! Это был ее плач! Невыразимо.

«Понимаешь, она забыла, как нужно править. Делай что мы говорим»

Я вздрогнула и проснулась. Я и хотела понять, и не хотела. Царица в чудовищных оковах плакала. Я ее не разглядела. Все шло в развитии. Все виделось в деталях.

«Пойми, царь уже рядом с Озирисом. Смотри, какой у него взгляд; тех, чью кровь ты пьешь, ты отдаешь Озирису; каждый становится Озирисом» «Но почему же кричала царица?» Нет, это безумие. Нельзя позволять этой путанице брать над собой верх. Я не смогла бы намеренно ускользать в эти фантазии или воспоминания, если предположить, что они действительно имеют под собой основание. Должно быть, это чепуха, искаженные картины, вызванные горем и чувством вины — чувством вины за то, что я не побежала к очагу и не вонзила себе в грудь кинжал.

Я попыталась вспомнить успокаивающий голос отца, объяснявшего, что кровь гладиаторов насыщает жажду мертвых, Manes.

«Кое-кто считает, что Мертвые пьют кровь, — давным-давно говорил мой отец за обедом. — Поэтому мы так боимся несчастливых дней, когда считается, что Мертвые могут ходить по земле. Лично я думаю, что это ерунда. Мы должны почитать своих предков…»

«А где Мертвые, отец?» — спросил мой брат Люций.

И. кто же поднялся на другом конце стола, чтобы процитировать Лукреция грустным девичьим голосом, заставившим, однако, замолчать всех мужчин? Лидия!

Надо добавить еще на тела основные природа.

Все разлагает опять и в ничто ничего не приводит.

Ибо, коль вещи во всех частях своих были бы.

смертны,

То и внезапно из глаз исчезали б они, погибая,

Не было б вовсе нужды и в какой-нибудь силе,

могущей.