Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 14467
Она обнажила зубы; верующие, заполонившие долину, охнули, а она взяла мужчину за горло и выпила его кровь. Закончив, она уронила его и подняла руки.
«Я несу очищение!» — выкрикнула она.
Снова полетели лепестки, лепестки всех цветов, вокруг нас размахивали павлиньими перьями и пальмовыми листьями, то и дело раздавались всплески пения, яростный звук барабана, а она улыбалась, глядя на нас со своего постамента; ее лицо заметно раскраснелось, стало подвижным и человеческим; подведенные черным глаза скользили по толпам верующих.
Все начали танцевать, кроме нее, — она лишь наблюдала, а затем медленно подняла глаза и посмотрела вдаль поверх наших голов, сквозь высокое прямоугольное окно на мерцающий небосвод. Заиграли трубы. Танец превращался в неистовую пляску.
Лицо ее вдруг таинственным образом потемнело, она отвлеклась, будто ее душа взлетела через двери к небесам, а потом грустно опустила глаза. У нее был потерянный вид. Ею овладел гнев.
И она оглушительно выкрикнула:
«Разбойник, пьющий кровь!»
Толпа смолкла.
«Приведите его ко мне»
Толпа расступилась, пропуская тех, кто вел к ее алтарю бешено сопротивляющегося бога.
«Как ты смеешь судить меня?» — кричал он.
Вавилонянин, с длинными, густыми, вьющимися волосами, с усами и бородой. Чтобы удерживать его, понадобился десяток смертных.
«В место сожжения, в горы, на солнце, в крепчайших оковах!» — крикнула она.
Его утащили.
Она еще раз подняла глаза. Звезды увеличились в размере, яснее стали видны древние созвездия. Мы плыли под небесами.
Сидя в изящном позолоченном кресле, какой-то мальчик спорил с окружающими. Старые мужчины, полускрытые темнотой. В лицо мальчику светила лампа. Мы остановились в дверях. Мальчик был хрупким, с тоненькими, как палочки, руками и ногами.
«И вы говорите, — недоверчиво вопрошал мальчик, — что в горах поклоняются тем, кто пьет кровь!»
По священному локону на обритой голове, по тому, как остальные ждали его ответа, я поняла, что это фараон. Он в ужасе поднял глаза, заметив ее приближение. Его стражи бежали.
«Да, — сказала она, — и ты не в силах им помешать!»
Она подняла его, маленького хрупкого мальчика, разорвала его горло, как зверь, выпуская кровь из смертельной раны.
«Мелкий царек, — сказала она. — Мелкое царство»
Видение исчезло.
Мои губы плотно прижались к холодной коже. Я целовала ее. Не пила.
Я вновь ощутила тяжесть собственного тела, упала ей на руку и выскользнула из ее объятий.
Ее слабо светящийся профиль остался прежним — безмолвным, бесчувственным. Застывшее лицо без единого пятнышка или морщинки. Я рухнула в объятия Мариуса. Ее рука вернулась в прежнее положение.
Все виделось мне идеально четким — недвижимые царь и царица, искусно выписанные ляпис-лазурью на золотой мозаике фигуры…
Я почувствовала резкую боль — в сердце, во чреве, как будто меня ударили ножом.
«Мариус!» — вскрикнула я.
Он поднял меня и понес из комнаты.
«Нет, я хочу постоять на коленях у ее ног» — просила я, задыхаясь от боли. Я старалась сдержать мучительный крик — мир же только что переродился! А теперь — агония!
Он усадил меня в высокой траве, и она примялась под моей тяжестью. Из моего чрева, даже изо рта, хлынул поток человеческих жидкостей. Я увидела цветы, совсем рядом. Я увидела дружелюбные небеса, яркие, как в моем видении. Боль была невыразимой.
Теперь я поняла, зачем он унес меня из святилища.
Я вытерла щеку — нет сил выносить эту мерзость. Меня снедала боль. Я старалась снова увидеть ее откровения, вспомнить ее, но боль стала слишком уж сильным препятствием.
«Мариус!» — крикнула я.
Он прикрыл меня и поцеловал в щеку.
«Пей от меня, — сказал он. — Пей, пока не пройдет боль. Пей — это всего лишь умирает плоть. Пандора, ты бессмертна!»
«Иди сюда, возьми меня, — сказала я и просунула руку между его ног.»
«Это теперь не имеет значения»
Но часть тела, навеки потерянная богом Озирисом, та часть тела, что я искала, оказалась твердой. Я направила ее в себя — холодную, напряженную. Потом я начала пить и не могла остановиться, а когда я почувствовала прикосновение к моей шее его зубов, когда он начал вытягивать из меня новую смесь, наполнявшую мои вены, я познала его, я любила его и в одну незначительную секунду прочла все его секреты.
Он был прав. Те органы, что располагались ниже талии, больше не имели значения. Он пил мою кровь. Я — его. Это была наша брачная ночь. Ветерок мягко стелил по земле траву — величественное брачное ложе пахло только зеленью.
Боль прошла. Я вскинула руку и потрогала мягкие цветы.
Он сорвал с меня испачканное платье и поднял меня на руки. Он отнес меня к бассейну, где стояла мраморная Венера — в полусогнутой позе, подняв одну ногу над прохладной водой.
«Пандора!» — прошептал он.
«Я несу очищение!» — выкрикнула она.
Снова полетели лепестки, лепестки всех цветов, вокруг нас размахивали павлиньими перьями и пальмовыми листьями, то и дело раздавались всплески пения, яростный звук барабана, а она улыбалась, глядя на нас со своего постамента; ее лицо заметно раскраснелось, стало подвижным и человеческим; подведенные черным глаза скользили по толпам верующих.
Все начали танцевать, кроме нее, — она лишь наблюдала, а затем медленно подняла глаза и посмотрела вдаль поверх наших голов, сквозь высокое прямоугольное окно на мерцающий небосвод. Заиграли трубы. Танец превращался в неистовую пляску.
Лицо ее вдруг таинственным образом потемнело, она отвлеклась, будто ее душа взлетела через двери к небесам, а потом грустно опустила глаза. У нее был потерянный вид. Ею овладел гнев.
И она оглушительно выкрикнула:
«Разбойник, пьющий кровь!»
Толпа смолкла.
«Приведите его ко мне»
Толпа расступилась, пропуская тех, кто вел к ее алтарю бешено сопротивляющегося бога.
«Как ты смеешь судить меня?» — кричал он.
Вавилонянин, с длинными, густыми, вьющимися волосами, с усами и бородой. Чтобы удерживать его, понадобился десяток смертных.
«В место сожжения, в горы, на солнце, в крепчайших оковах!» — крикнула она.
Его утащили.
Она еще раз подняла глаза. Звезды увеличились в размере, яснее стали видны древние созвездия. Мы плыли под небесами.
Сидя в изящном позолоченном кресле, какой-то мальчик спорил с окружающими. Старые мужчины, полускрытые темнотой. В лицо мальчику светила лампа. Мы остановились в дверях. Мальчик был хрупким, с тоненькими, как палочки, руками и ногами.
«И вы говорите, — недоверчиво вопрошал мальчик, — что в горах поклоняются тем, кто пьет кровь!»
По священному локону на обритой голове, по тому, как остальные ждали его ответа, я поняла, что это фараон. Он в ужасе поднял глаза, заметив ее приближение. Его стражи бежали.
«Да, — сказала она, — и ты не в силах им помешать!»
Она подняла его, маленького хрупкого мальчика, разорвала его горло, как зверь, выпуская кровь из смертельной раны.
«Мелкий царек, — сказала она. — Мелкое царство»
Видение исчезло.
Мои губы плотно прижались к холодной коже. Я целовала ее. Не пила.
Я вновь ощутила тяжесть собственного тела, упала ей на руку и выскользнула из ее объятий.
Ее слабо светящийся профиль остался прежним — безмолвным, бесчувственным. Застывшее лицо без единого пятнышка или морщинки. Я рухнула в объятия Мариуса. Ее рука вернулась в прежнее положение.
Все виделось мне идеально четким — недвижимые царь и царица, искусно выписанные ляпис-лазурью на золотой мозаике фигуры…
Я почувствовала резкую боль — в сердце, во чреве, как будто меня ударили ножом.
«Мариус!» — вскрикнула я.
Он поднял меня и понес из комнаты.
«Нет, я хочу постоять на коленях у ее ног» — просила я, задыхаясь от боли. Я старалась сдержать мучительный крик — мир же только что переродился! А теперь — агония!
Он усадил меня в высокой траве, и она примялась под моей тяжестью. Из моего чрева, даже изо рта, хлынул поток человеческих жидкостей. Я увидела цветы, совсем рядом. Я увидела дружелюбные небеса, яркие, как в моем видении. Боль была невыразимой.
Теперь я поняла, зачем он унес меня из святилища.
Я вытерла щеку — нет сил выносить эту мерзость. Меня снедала боль. Я старалась снова увидеть ее откровения, вспомнить ее, но боль стала слишком уж сильным препятствием.
«Мариус!» — крикнула я.
Он прикрыл меня и поцеловал в щеку.
«Пей от меня, — сказал он. — Пей, пока не пройдет боль. Пей — это всего лишь умирает плоть. Пандора, ты бессмертна!»
«Иди сюда, возьми меня, — сказала я и просунула руку между его ног.»
«Это теперь не имеет значения»
Но часть тела, навеки потерянная богом Озирисом, та часть тела, что я искала, оказалась твердой. Я направила ее в себя — холодную, напряженную. Потом я начала пить и не могла остановиться, а когда я почувствовала прикосновение к моей шее его зубов, когда он начал вытягивать из меня новую смесь, наполнявшую мои вены, я познала его, я любила его и в одну незначительную секунду прочла все его секреты.
Он был прав. Те органы, что располагались ниже талии, больше не имели значения. Он пил мою кровь. Я — его. Это была наша брачная ночь. Ветерок мягко стелил по земле траву — величественное брачное ложе пахло только зеленью.
Боль прошла. Я вскинула руку и потрогала мягкие цветы.
Он сорвал с меня испачканное платье и поднял меня на руки. Он отнес меня к бассейну, где стояла мраморная Венера — в полусогнутой позе, подняв одну ногу над прохладной водой.
«Пандора!» — прошептал он.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 70 из 95
