Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 14469
Рядом с ним стояли мальчики, передавая ему кувшины. Он наклонил кувшин и облил меня водой. Когда вода побежала по коже, я почувствовала под ногами плитку, устилавшую дно. Такого ощущения я никогда не испытывала! Еще один кувшин — восхитительное купание. На миг я испугалась, что боль вернется, но нет, она ушла навсегда.
«Я люблю тебя всем сердцем, — сказала я. — Я отдала им и тебе, Мариус, всю свою любовь. Мариус, я вижу в темноте, я вижу в кромешной тьме за деревьями!»
Мариус обнял меня. Мальчики медленно омыли нас обоих, наклоняя кувшины и обливая нас серебристой водой.
«Ты рядом со мной, — сказал Мариус, — здесь, рядом; я не одинок, я с тобой, моя красавица, с тобой — ни с какой иной душой! С тобой!»
Он отступил на шаг, и я залюбовалась им и, хотя была вся мокрая, протянула руку потрогать его растрепавшиеся длинные чужеземные волосы. Он весь сверкал, покрытый каплями воды.
«Да, — сказала я, — именно этого она и хотела»
Его лицо застыло. Он нахмурился. Пристально посмотрел на меня. Что-то коренным образом изменилось, причем к худшему. Я чувствовала.
«Что?» — спросил он.
«Она этого хотела. Она ясно дала мне это понять в видениях. Она хотела, чтобы я была с тобой, чтобы ты не был одинок»
Он попятился. От гнева?
«Мариус, да что с тобой? Ты что, не понимаешь, что она сделала?»
Он отступил от меня еще дальше.
«Ты не осознавал, что все происходило так, как я говорю?» — спросила я.
Мальчики протянули нам полотенца. Мариус взял одно и вытер лицо и волосы. Я тоже.
Он был в бешенстве. Его трясло от ярости. Эти мгновения обладали таинственной и необъяснимой красотой, но одновременно вселяли ужас — его белое тело, сверкающий бассейн, прекрасный свет, льющийся из открытых дверей дома, а наверху — звезды, ее звезды. И Мариус — злой, рассвирепевший, с горящими гневом глазами. Я посмотрела на него.
«Теперь я — ее жрица, — сказала я. — Я должна восстановить ее культ. Вот что ей нужно. Но она привела меня и для тебя, потому что ты одинок. Мариус, я все это видела. Я видела нашу собственную свадьбу в Риме, как в старые времена, с нами были наши семьи. Я видела поклонников ее культа»
Он явно пришел в ужас.
Этого я видеть не хотела. Я его не понимала.
Я вышла на траву. Мальчики досуха вытерли мое тело. Я посмотрела на звезды. Дом со своими теплыми лампами выглядел примитивным и хрупким — жалкая попытка навести порядок, не сравнимая с сотворением одного-единственного цветка.
«Какое потрясающее зрелище — просто ночь, — сказала я. — Разговоры о целях и намерениях — оскорбление для ночи, когда даже самый заурядный момент до краев наполнен божественным смыслом и спокойствием. Все идет своим чередом»
Я отошла и покрутилась на месте, стряхивая с волос воду. Я стала такой сильной! Когда я остановилась, голова не кружилась. Я чувствовала себя так, словно обрела бесконечное могущество.
Один из мальчиков протянул мне тунику. Мужскую. Но я уже часто говорила, что римские одежды были очень просты. Обычная короткая туника. Я надела ее и позволила ему завязать вокруг талии пояс. Я улыбнулась ему. Он задрожал и отступил.
«Просуши мне волосы» — велела я ему. Какие ощущения! Я медленно подняла глаза. Мариус тоже вытерся и оделся. Он не сводил с меня глаз, выражавших яростное недовольство и откровенное возмущение.
«Нужно пойти туда, — сказала я, — сменить ее золотое платье. Богохульство — оставлять ее в крови»
«Я сам справлюсь!» — в неподдельной ярости откликнулся Мариус.
«А, так вот в чем дело!»
Я огляделась по сторонам, красота окружающего мира манила меня, предлагая забыть о нем, вернуться к нему позже, когда я вдоволь нагуляюсь под оливковыми деревьями в сопровождении созвездий.
Но его злость меня обидела. Странная обида, глубокая, лишенная, однако, той боли, какую обычно испытывают при этом смертные.
«Какая прелесть! — сказала я. — Я узнаю, что миром правит богиня, настоящая богиня, что она создала все на свете! Что мир — не просто гигантское кладбище! Но узнаю я это в ходе заранее спланированного бракосочетания! И вот — взгляните на жениха! Как он лелеет свое настроение»
Он вздохнул и наклонил голову. Придется ли мне снова увидеть его слезы, слезы безупречного, знакомого и любимого бога среди растоптанных цветов?
Мариус поднял на меня взгляд.
«Пандора! — сказал он. — Она не богиня. Не она сотворила мир»
«Да как ты смеешь говорить такие вещи?»
«Приходится! При жизни я готов был умереть за истину, готов и сейчас. Но она этого не допустит. Я нужен ей, и ты нужна — чтобы сделать меня счастливым»
«Ну и отлично! — Я вскинула руки. — Я счастлива. И мы восстановим ее культ»
«Нет, не восстановим, — возразил он. — Как тебе вообще могло прийти это в голову?»
«Мариус, я хочу пропеть это с вершины горы; я хочу рассказать всему миру, что в нем существует такое чудо. Я хочу пробежать по улицам с песней. Нам суждено восстановить ее на троне в великом храме в самом центре Антиохии!»
«Ты сама не понимаешь, сколь безумны твои идеи!» — закричал он.
Мальчики уже убежали.
«Я люблю тебя всем сердцем, — сказала я. — Я отдала им и тебе, Мариус, всю свою любовь. Мариус, я вижу в темноте, я вижу в кромешной тьме за деревьями!»
Мариус обнял меня. Мальчики медленно омыли нас обоих, наклоняя кувшины и обливая нас серебристой водой.
«Ты рядом со мной, — сказал Мариус, — здесь, рядом; я не одинок, я с тобой, моя красавица, с тобой — ни с какой иной душой! С тобой!»
Он отступил на шаг, и я залюбовалась им и, хотя была вся мокрая, протянула руку потрогать его растрепавшиеся длинные чужеземные волосы. Он весь сверкал, покрытый каплями воды.
«Да, — сказала я, — именно этого она и хотела»
Его лицо застыло. Он нахмурился. Пристально посмотрел на меня. Что-то коренным образом изменилось, причем к худшему. Я чувствовала.
«Что?» — спросил он.
«Она этого хотела. Она ясно дала мне это понять в видениях. Она хотела, чтобы я была с тобой, чтобы ты не был одинок»
Он попятился. От гнева?
«Мариус, да что с тобой? Ты что, не понимаешь, что она сделала?»
Он отступил от меня еще дальше.
«Ты не осознавал, что все происходило так, как я говорю?» — спросила я.
Мальчики протянули нам полотенца. Мариус взял одно и вытер лицо и волосы. Я тоже.
Он был в бешенстве. Его трясло от ярости. Эти мгновения обладали таинственной и необъяснимой красотой, но одновременно вселяли ужас — его белое тело, сверкающий бассейн, прекрасный свет, льющийся из открытых дверей дома, а наверху — звезды, ее звезды. И Мариус — злой, рассвирепевший, с горящими гневом глазами. Я посмотрела на него.
«Теперь я — ее жрица, — сказала я. — Я должна восстановить ее культ. Вот что ей нужно. Но она привела меня и для тебя, потому что ты одинок. Мариус, я все это видела. Я видела нашу собственную свадьбу в Риме, как в старые времена, с нами были наши семьи. Я видела поклонников ее культа»
Он явно пришел в ужас.
Этого я видеть не хотела. Я его не понимала.
Я вышла на траву. Мальчики досуха вытерли мое тело. Я посмотрела на звезды. Дом со своими теплыми лампами выглядел примитивным и хрупким — жалкая попытка навести порядок, не сравнимая с сотворением одного-единственного цветка.
«Какое потрясающее зрелище — просто ночь, — сказала я. — Разговоры о целях и намерениях — оскорбление для ночи, когда даже самый заурядный момент до краев наполнен божественным смыслом и спокойствием. Все идет своим чередом»
Я отошла и покрутилась на месте, стряхивая с волос воду. Я стала такой сильной! Когда я остановилась, голова не кружилась. Я чувствовала себя так, словно обрела бесконечное могущество.
Один из мальчиков протянул мне тунику. Мужскую. Но я уже часто говорила, что римские одежды были очень просты. Обычная короткая туника. Я надела ее и позволила ему завязать вокруг талии пояс. Я улыбнулась ему. Он задрожал и отступил.
«Просуши мне волосы» — велела я ему. Какие ощущения! Я медленно подняла глаза. Мариус тоже вытерся и оделся. Он не сводил с меня глаз, выражавших яростное недовольство и откровенное возмущение.
«Нужно пойти туда, — сказала я, — сменить ее золотое платье. Богохульство — оставлять ее в крови»
«Я сам справлюсь!» — в неподдельной ярости откликнулся Мариус.
«А, так вот в чем дело!»
Я огляделась по сторонам, красота окружающего мира манила меня, предлагая забыть о нем, вернуться к нему позже, когда я вдоволь нагуляюсь под оливковыми деревьями в сопровождении созвездий.
Но его злость меня обидела. Странная обида, глубокая, лишенная, однако, той боли, какую обычно испытывают при этом смертные.
«Какая прелесть! — сказала я. — Я узнаю, что миром правит богиня, настоящая богиня, что она создала все на свете! Что мир — не просто гигантское кладбище! Но узнаю я это в ходе заранее спланированного бракосочетания! И вот — взгляните на жениха! Как он лелеет свое настроение»
Он вздохнул и наклонил голову. Придется ли мне снова увидеть его слезы, слезы безупречного, знакомого и любимого бога среди растоптанных цветов?
Мариус поднял на меня взгляд.
«Пандора! — сказал он. — Она не богиня. Не она сотворила мир»
«Да как ты смеешь говорить такие вещи?»
«Приходится! При жизни я готов был умереть за истину, готов и сейчас. Но она этого не допустит. Я нужен ей, и ты нужна — чтобы сделать меня счастливым»
«Ну и отлично! — Я вскинула руки. — Я счастлива. И мы восстановим ее культ»
«Нет, не восстановим, — возразил он. — Как тебе вообще могло прийти это в голову?»
«Мариус, я хочу пропеть это с вершины горы; я хочу рассказать всему миру, что в нем существует такое чудо. Я хочу пробежать по улицам с песней. Нам суждено восстановить ее на троне в великом храме в самом центре Антиохии!»
«Ты сама не понимаешь, сколь безумны твои идеи!» — закричал он.
Мальчики уже убежали.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 71 из 95
