Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 15054
«Значит, ты кое-чего не понимаешь относительно этой группы христиан: их объединяет доходящая до эйфории любовь, они верят в великую щедрость…»
«Ох, ну хватит! И ты хочешь сказать мне, что в этом есть что-то хорошее?»
Я не ответила, а когда заговорила вновь, он уже возвращался к своим делам.
«Ты меня боишься, —. сказала я. — Ты боишься, что какая-то вера захватит меня и заставит тебя бросить. Но нет! Нет, не так. Ты боишься, что она захватит тебя! Что мир каким-то образом приманит тебя к себе, и ты перестанешь жить здесь, со мной, римским затворником, и наблюдать за всем с высоты своего превосходства, что вернешься обратно, станешь искать смертных утешений — общества, близости к людям, дружбы со смертными, стремиться, чтобы они признали тебя своим, в то время как ты навсегда будешь оставаться чужим!»
«Пандора, ты несешь чепуху»
«Ну и храни свои тайны, гордец, — сказала я. — Но, должна признаться, мне за тебя страшно»
«Страшно? — спросил он. — С чего бы?»
«Потому что ты не сознаешь, что все на свете гибнет, что все на свете искусственно! Что даже логика и математика в конечном счете лишены смысла!»
«Это неправда»
«О нет, правда. Наступит ночь, когда ты увидишь то, что увидела я, только приехав в Антиохию, до того, как ты нашел меня, до этого превращения, перевернувшего всю мою жизнь.»
Ты увидишь мрак, — продолжала я, — мрак до того непроглядный, что Природе он неведом. О нем знает лишь душа человека. И ему нет конца. И я молюсь, чтобы в тот момент, когда ты больше не сможешь от него бежать, когда осознаешь, что, кроме него, вокруг ничего больше нет, твоя логика и разум придадут тебе сил
Он посмотрел на меня с величайшим уважением. Но ничего не сказал.
«Смирение тебе добра не принесет, — продолжала я, — когда придут такие времена. Для смирения требуется воля, а для воли требуется решимость, а для решимости требуется вера, а для веры требуется нечто, во что можно верить! А для любого действия или смирения требуется понятие свидетеля! Так вот, если ничего нет, то и свидетеля не будет! Ты пока этого не знаешь, но я-то знаю. Надеюсь, что, когда ты это выяснишь, кто-нибудь сможет тебя утешить, пока ты будешь наряжать и причесывать эти чудовищные реликвии под лестницей! Пока ты будешь приносить им цветы! — Я очень разозлилась. И продолжала: — Вспомни обо мне, когда наступит этот момент, — если не ради прощения, то хотя бы как о примере. Ибо я это видела — и выжила. И не имеет значения, что я останавливаюсь послушать проповеди Павла о Христе, или же что я танцую, как дура, перед рассветом в подлунном саду, или же что я… что я люблю тебя. Все это не важно. Потому что ничего нет. И увидеть это некому. Некому!»
Возвращайся к своей истории, к набору лжи, старающейся связать каждое событие с причиной и следствием, к нелепой вере, постулирующей, что из одного проистекает другое. Говорю тебе, это не так. Но ты, как истинный римлянин, так не считаешь
Он сидел и молча смотрел на меня. Я не могла понять, что творится у него в голове или на сердце.
«Так что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил он наконец. Никогда еще он не выглядел более невинно.
Я горько рассмеялась. Разве мы говорим на одном языке? Он не слышал ни одного моего слова. И вместо ответа задал мне встречный вопрос.
«Ладно, — ответила я. — Я скажу, чего я хочу. Люби меня, Мариус, люби, но оставь меня в покое! — выкрикнула я, даже не задумываясь, ибо слова вырвались сами собой. — Оставь меня в покое, чтобы я сама искала себе утешение, средства выживания, какими бы глупыми и бессмысленньши они тебе ни казались. Оставь меня в покое!»
Он был задет; он ничего не понял и смотрел на меня с прежним невинным видом.
Про прошествии десятилетий у нас было много подобных ссор.
Иногда после этого он приходил и вел со мной длинные и обстоятельные беседы о том, что, по его мнению, происходит с Империей: что императоры сходят с ума, что у сената не осталось власти, что само развитие человека — уникальное явление природы и за ним стоит наблюдать. Он думал, что страстное желание жить не оставит его до тех пор, пока будет существовать жизнь.
«Даже если на свете не останется ничего, кроме пустыни, — говорил он, — я захочу смотреть, как одна дюна переходит в другую. Даже если в мире останется всего одна лампа, я захочу наблюдать за ее пламенем. И ты тоже»
Но условия нашей битвы и ее пыл практически никогда не менялись.
В глубине души он считал, что я ненавижу его за то, что он так недобро обошелся со мной в ту ночь, когда я получила Темный Дар. Я говорила, что это ребячество. Но не могла убедить его, что мои душа и интеллект слишком глубоки, чтобы таить обиду за такой пустяк, и что я не обязана объяснять ему ни мысли свои, ни слова, ни поступки.
Двести лет мы жили вместе и страстно любили друг друга. Я находила его все более красивым.
«Ох, ну хватит! И ты хочешь сказать мне, что в этом есть что-то хорошее?»
Я не ответила, а когда заговорила вновь, он уже возвращался к своим делам.
«Ты меня боишься, —. сказала я. — Ты боишься, что какая-то вера захватит меня и заставит тебя бросить. Но нет! Нет, не так. Ты боишься, что она захватит тебя! Что мир каким-то образом приманит тебя к себе, и ты перестанешь жить здесь, со мной, римским затворником, и наблюдать за всем с высоты своего превосходства, что вернешься обратно, станешь искать смертных утешений — общества, близости к людям, дружбы со смертными, стремиться, чтобы они признали тебя своим, в то время как ты навсегда будешь оставаться чужим!»
«Пандора, ты несешь чепуху»
«Ну и храни свои тайны, гордец, — сказала я. — Но, должна признаться, мне за тебя страшно»
«Страшно? — спросил он. — С чего бы?»
«Потому что ты не сознаешь, что все на свете гибнет, что все на свете искусственно! Что даже логика и математика в конечном счете лишены смысла!»
«Это неправда»
«О нет, правда. Наступит ночь, когда ты увидишь то, что увидела я, только приехав в Антиохию, до того, как ты нашел меня, до этого превращения, перевернувшего всю мою жизнь.»
Ты увидишь мрак, — продолжала я, — мрак до того непроглядный, что Природе он неведом. О нем знает лишь душа человека. И ему нет конца. И я молюсь, чтобы в тот момент, когда ты больше не сможешь от него бежать, когда осознаешь, что, кроме него, вокруг ничего больше нет, твоя логика и разум придадут тебе сил
Он посмотрел на меня с величайшим уважением. Но ничего не сказал.
«Смирение тебе добра не принесет, — продолжала я, — когда придут такие времена. Для смирения требуется воля, а для воли требуется решимость, а для решимости требуется вера, а для веры требуется нечто, во что можно верить! А для любого действия или смирения требуется понятие свидетеля! Так вот, если ничего нет, то и свидетеля не будет! Ты пока этого не знаешь, но я-то знаю. Надеюсь, что, когда ты это выяснишь, кто-нибудь сможет тебя утешить, пока ты будешь наряжать и причесывать эти чудовищные реликвии под лестницей! Пока ты будешь приносить им цветы! — Я очень разозлилась. И продолжала: — Вспомни обо мне, когда наступит этот момент, — если не ради прощения, то хотя бы как о примере. Ибо я это видела — и выжила. И не имеет значения, что я останавливаюсь послушать проповеди Павла о Христе, или же что я танцую, как дура, перед рассветом в подлунном саду, или же что я… что я люблю тебя. Все это не важно. Потому что ничего нет. И увидеть это некому. Некому!»
Возвращайся к своей истории, к набору лжи, старающейся связать каждое событие с причиной и следствием, к нелепой вере, постулирующей, что из одного проистекает другое. Говорю тебе, это не так. Но ты, как истинный римлянин, так не считаешь
Он сидел и молча смотрел на меня. Я не могла понять, что творится у него в голове или на сердце.
«Так что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил он наконец. Никогда еще он не выглядел более невинно.
Я горько рассмеялась. Разве мы говорим на одном языке? Он не слышал ни одного моего слова. И вместо ответа задал мне встречный вопрос.
«Ладно, — ответила я. — Я скажу, чего я хочу. Люби меня, Мариус, люби, но оставь меня в покое! — выкрикнула я, даже не задумываясь, ибо слова вырвались сами собой. — Оставь меня в покое, чтобы я сама искала себе утешение, средства выживания, какими бы глупыми и бессмысленньши они тебе ни казались. Оставь меня в покое!»
Он был задет; он ничего не понял и смотрел на меня с прежним невинным видом.
Про прошествии десятилетий у нас было много подобных ссор.
Иногда после этого он приходил и вел со мной длинные и обстоятельные беседы о том, что, по его мнению, происходит с Империей: что императоры сходят с ума, что у сената не осталось власти, что само развитие человека — уникальное явление природы и за ним стоит наблюдать. Он думал, что страстное желание жить не оставит его до тех пор, пока будет существовать жизнь.
«Даже если на свете не останется ничего, кроме пустыни, — говорил он, — я захочу смотреть, как одна дюна переходит в другую. Даже если в мире останется всего одна лампа, я захочу наблюдать за ее пламенем. И ты тоже»
Но условия нашей битвы и ее пыл практически никогда не менялись.
В глубине души он считал, что я ненавижу его за то, что он так недобро обошелся со мной в ту ночь, когда я получила Темный Дар. Я говорила, что это ребячество. Но не могла убедить его, что мои душа и интеллект слишком глубоки, чтобы таить обиду за такой пустяк, и что я не обязана объяснять ему ни мысли свои, ни слова, ни поступки.
Двести лет мы жили вместе и страстно любили друг друга. Я находила его все более красивым.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 84 из 95
