Пантеон

Я вцепился в его руки, в грубую ткань его форменной куртки, и повернулся к нему, зная, что умру, если увижу вместо человеческого лица вытянутую восковую голову с опущенными веками, но этого кошмара не случилось, и я не сопротивлялся, когда мои руки завели за спину и соединили там железом наручников.

— Две новости, господин скульптор, — произнес полицейский, тот, что с бумагами.

— По традиции начну с плохой. Вы задержаны за нападение на полицейского и направляетесь с нами в участок. Хорошая же такова, что намеки на убийства и хранение десятков трупов, что вы изволили делать тем из ваших любовниц, кого пускали сюда, оказались частью творческого, назовем это так, имиджа. Возможно, врачи все же сочтут необходимым лечение… но вы явно не столь плохи, как мне показалось в середине нашего разговора.

Дверь лязгнула и отворилась.

Отчуждение, владевшее мной, было таково, что я не сразу догадался поднять голову.

А когда поднял — замер, забыв дышать.

Передо мною стоял призрак.

Она была в черном пальто поверх длинного белого платья, черные локоны спадали на плечи, черные глаза сияли на белом лице в зубчатой тени длинных ресниц.

— Вы здесь из-за моего убийства? — спросила она, — По крайней мере, я примерно так поняла с их слов.

— Да, в каком-то смысле, — проговорил я, снова пораженный, парализованный, околдованный ею.

— Вы правда считали, что убивали кого-то? — он скорчила недоверчивую гримаску, подошла, и я, сбросив оцепенение, поднялся ей навстречу, — о вас довольно много говорят, особенно сейчас, после ареста, но все, вообще-то, считают, что это удачный коммерческий ход. Ну, музыканты ведь через одного объявляют себя вампирами и антихристами, и ничего. Вы и правда сумасшедший?

— Наверное, — сказал я, — а впрочем, не знаю. Пусть врачи решают. Они говорят, что провалы в памяти не обязательно означают… Но я не хочу в это вникать. Я слишком устал.

— Я зашла попросить прощения, — произнесла она, подходя совсем близко.

— За что?

— За то, что оттолкнула. Вы хотели… а я не была готова.

Отчетливо и ясно я вспомнил то, о чем она говорила. Короткое прикосновение губ, ее маленькие руки, упирающиеся мне в грудь, неловкое, брошенное в сторону «Мне лучше уйти», стук каблуков по ступенькам вверх.

И вновь я один в Пантеоне.

Не один — на моих руках невесомое тело в белом платье.

Так вот почему — невесомое.

И затем, как обвал — другие лица, другие слова, другие сцены. И всякий раз — кенотаф в Пантеоне, еще одна скульптура в коллекции… В какой-то чудовищный миг я был в нескольких десятках моментов прошлого одновременно. Чудовищный — потому что нет слов для описания ужаса, который наступает, когда душа бьется на осколки — и каждый осколок отражает что-то свое, особенное. Я сжал голову руками, и, как ни странно, это помогло.

Какое-то время я стоял, приходя в чувства. Отнял руки от лица.

Камера была пуста.

Я бросился к двери, обрушился на нее всем телом, забарабанил по холодному металлу, закричал, не думая о том, что меня могут услышать охранники:

— Коломбина! Коломбина! Не уходите! Я не сказал главного… Красота одной женщины изувечила мою душу, но красота другой исцелила ее! Ваша красота! Прошу вас, дождитесь, меня должны… По прутьям окошечка грохнула дубинка, и я отшатнулся.

— Что беснуешься? — неприязненно сморщил полное лицо охранник, — Захотел в карцер? Это нетрудно устроить.

— Верните ее, — умоляюще сказал я, — она вышла секунду назад, она еще здесь, в коридоре, в нескольких шагах. Не открывайте больше дверь, если нельзя, но дайте мне сказать ей всего несколько слов… — Мне жаль, парень, — медленно произнес толстяк, отступая от решетки, и недовольство его сменилось какой-то смесью страха и жалости, — у тебя здесь не было никого.