Перчатки

Все же я пропустил атаку. Полукровка ударил в спину, но я вовремя увернулся, отчего лезвие задело только руку, а не застряло между ребрами. Я развернулся и ударил его кулаком в живот. Он чуть согнулся от боли и отступил назад, давая мне кратковременную передышку.

Вдох.

Я бросился вперед, метя ножом ему в горло. Он перехватил мою руку и сделал подсечку, повалив меня на спину.

Выдох.

Человек оказался сильнее, чем можно было ожидать. Его пальцы сомкнулись на моем горле, не давая вдохнуть. Лицо Полукровки было перекошено от ненависти и сдерживаемого ликования — он был уверен, что я нежилец.

Вдох.

Напрягшись, мне удалось сбросить его, а потом перекатиться и вогнать кинжал в место на груди, где ребра соединялись плоской костью. Лезвие вошло в тело легко, словно плоть была не жестче масла. Полукровка захрипел, дернулся, а потом обмяк в моих объятиях. Его одежда быстро пропитывалась кровью от рассеченного сосуда.

«Быстрая смерть, но грязная», — вспомнились мне слова Чейда.

Вздохнув, я принялся быстро осматривать тело, ища что-то, что могло хоть немного помочь узнать, кем на самом деле был этот человек. Чейд будет недоволен, а мне придется избавляться от трупа. Снова.

Вернулся в комнаты лорда Голдена я поздно. Шут сидел в одиночестве возле камина и читал. Интересно, куда подевалась его новая пассия?

Впрочем, сейчас это было неважно. Хоть мне и удалось избавиться от трупа, руку жгло огнем.

— Фитц! — воскликнул Шут, увидев окровавленный рукав, когда я снял камзол.

— Старею, — я невесело усмехнулся.

Друг усадил меня в кресло и заставил снять рубашку. Осмотрел воспаленные края раны, потрогал ее, вызвав у меня болезненное шипение, а потом сказал:

— Рану надо обработать.

— Пустяки.

— Пустяки — это пятно на рубашке, а это, — он кивком указал на рану, — проблема. Ты же не хочешь остаться без руки?

— Ты преувеличиваешь.

Шут только покачал головой и принялся за работу. Принес из своей комнаты сумку с травами. В ней было все: от сушенных корешков и вытяжек, до готовых настоек и растительных масел. Нагрел воду и, следуя моим указаниям, добавил туда тысячелетник и сушеного подорожника. Промыл рану, с усмешкой наблюдая, как я морщусь, а потом намазал ее мазью и наложил повязку. Жжение исчезло, но на смену ему пришла усталость.

Я лениво наблюдал, как Шут ловко проделывает работу. Любовался уверенными движениями изящных кистей, вдыхал его запах, когда он склонялся надо мной, и проклинал себя за то, как мое тело отзывается на его близость.

Закончив, Шут довольно улыбнулся и шутливо заметил:

— Вот и все, а ты упрямился. Смотри, Фитц, в следующий раз возьму с тебя плату.

— Бери сейчас, — отозвался я.

— И чем же? Быть может поцелуем, а Фитц?

Я хмыкнул и, накрыл его губы своими. Шут не ожидал этого. В первый миг он замер и едва не отстранился, но я притянул его к себе. Стянул ленту с его волос, позволяя себе то, о чем мечтал последние две ночи. Мной овладело нездоровое веселье.

Сколько раз Шут подтрунивал надо мной. Сколько раз делал двусмысленные намеки и переводил все в шутку, видя мое смущение. Мне тоже захотелось его подразнить.

— Фитц, — сдавленно пробормотал он.

Отстранился, ошарашенно глядя на меня и не веря. Я сам удивлялся и все же хотел большего. Я снова потянулся к его губам, но в этот раз Шут перехватил инициативу, будто боялся, что все это происходит не на самом деле и еще миг — и я передумаю.

Но куда там!

Я потянулся к поясу его халата, развязывая, распахивая, с нажимом проводя рукой по ребрам. Шут с шипением втянул в себя воздух и произнес отрывисто, почти зло:

— Ты хоть представляешь, что творишь?

Я что-то невнятно пробормотал, задирая на нем рубашку и покрывая поцелуями смуглую кожу. Шут перехватил мои руки, пристально вглядываясь в мое лицо. Потом улыбнулся медленно, с предвкушением, и потянул вниз, на пушистый ковер.

Миг, и он оказался сверху, крепко обхватив ногами мои бедра. В паху болезненно ныло, и мне хотелось стянуть ставшие тесными штаны и снять напряжение, но и Шут был тоже возбужден. Он снял халат, потом рубашку, все это время глядя на меня, не позволяя отвернуться или отвести взгляд. Потянулся к перчаткам, но я остановил его и попросил:

— Оставь.

Если Шут и удивился, то не подал виду. Вместо этого наклонился, снова целуя.

Кожа к коже. Невыносимо близко.

Я глухо зарычал, потянувшись к его штанам, но он со смешком перехватил мои руки. Я поморщился — рана на руке разболелась от резкого движения. Шут не собирался позволять мне вести в этом танце. Он сам освободил нас от одежды, ни на миг не прекращая одурманивать своими прикосновениями. То, что он делал, было настолько естественно, что не вызывало неприязни или отвращения. Только упоительное напряжение, отдающееся сладкой болью в паху.

Но и я не собирался сдаваться. Притянул к себе его лицо, очерчивая острые скулы и размазывая краску, которой он рисовал чешую на коже. Серьги в ушах блестели, притягивая внимание, и я осторожно прихватил губами мочку его уха, лаская. Шут судорожно вздохнул — ему нравилось то, что я делал.