Первомай

Затопал, возвращаясь, дядя Саша. Гораздо медленнее, чем поднимался. Словно тяжесть тащил.

— Принимайте, — появляясь, пропыхтел он.

Витька убрал со стола керосиновую лампу, поставил выше, на шкаф. Валеев переместился на стул в углу. А дядя Саша, сгорбившись, втащил на себе стонущего Кустинского. Грузное тело ахнуло о столешницу.

— Вот придурок-то!

Освободившись, дядя Саша упер ладони в колени. Задышал с присвистом, невидящими глазами уставясь на Витьку. Раздувались ноздри, билась жилка на виске.

— Пове… повеситься захотел… — Сам ты… — Кустинский слабо заворочался.

Он был толстый, заросший, в куртке-вахтовке и синих утепленных штанах. Когда-то он здесь, на местной радиостанции, работал.

— Как на площади? — спросил дядя Саша.

— Сейчас!

Витька двинул карабин, примостился, приник, прищурил глаз. Над мушкой поплыли серые плиты.

— И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди! — билось в окно.

Витьку вдруг окатило холодом. А если, подумал он, сам Ленин встал? Это что же тогда в Ленина тоже кому-то стрелять придется?

В прицеле мелькнул борт «пазика». Витька дернул стволом — прыгнули ступени горисполкома, заклинившие дверные створки, урна, битое стекло. А дальше… — Есть один! — крикнул Витька.

Мертвец стоял у кирпичной стены, подняв, словно прислушиваясь, голову. Половина лица была ободрана до кости, висели ошметки серо-зеленой кожи.

— Ну-ка! — дядя Саша потеснил Витьку.

— Где?

— Справа от входа.

— Сволочи… — прохрипел Кустинский, трогая горло.

— Молчи уж, — обернулся дядя Саша.

Кустинский сполз со стола, запахнулся в куртку.

— Это, может быть, право каждого советского гражданина — умереть, как ему хочется.

Щеки его тряслись.

— А потом бродить мал-мала, — пыхнул трубкой Валеев.

— Да! Да! Или дайте мне пистолет с одним патроном! Не хочу жить! Не хочу!

Кустинский заволновался, заходил по комнатке, сопя и как-то умудряясь размахивать руками. Потом, не дождавшись реакции, полез к окну.

— Ай!

Витьку прижало к ребру лопнувшей батареи.

— Где там ваш мертвец? — Кустинский дернул занавеску.

— Не демаскируй! — дядя Саша хлопнул Кустинского по руке, потом оттеснил плечом.

Освободившийся Витька, со свистом втянув воздух сквозь зубы, зачесал колено.

— Блин, дядя Андрей!

— Ну вы вообще! — Кустинский, мотнувшись, шагнул к ненцу.

— Валеев, дай хоть ты ружье.

Валеев прищурился.

— Нельзя мал-мала.

— А еще знатный оленевод!

— Будут новые победы, — донеслось с площади, — встанут новые бойцы!

Кустинский постоял, затем сел прямо на пол.

— Следи давай, — дядя Саша прошелся ладонью по Витькиным вихрам.

— Спущусь на первый, посмотрю, что там.

— Иди-иди, — махнул рукой Кустинский.

— Чтоб тебя съели.

— Плохо говоришь, — качнул головой Валеев.

— Да ну вас! — Кустинский заполз под стол — только ноги торчать остались.

Дядя Саша, подмигнув Витьке, исчез в проеме.

В разбитое окно задувал ветерок. Запахи разогретой земли и нарождающейся зелени щекотали ноздри. Если зажмуриться, можно было представить себя в прошлом, в пятом классе пятой городской школы — и никаких мертвецов, ничего… Витька вздохнул и снова взялся за карабин.

Опа! Мертвецов прибавилось. Тот, что стоял у стены горисполкома, сошел со ступенек. Еще трое стояли на дальнем краю площади. Головы у всех были подняты к ретранслятору, прикрепленному на столбе у самой трибуны.

— И вновь продолжается бой!

Одна мертвая была совсем голая. И молодая. Маленькие груди стояли торчком, пятнышки сосков казались черными, внизу, между ног… Витька сглотнул и отвернулся, чувствуя напряжение в паху.

Они ж, наверное, гнить должны, поскакали мысли, а не гниют. Кожа только серая, а так вообще… — Что там? — спросил Валеев.

— Собираются.

— Надо же.

— В бобине записи — на пятьдесят две минуты, — сказал из-под стола Кустинский.

— Эти ваши соберутся, а оно — все.

Он рассмеялся.

Где-то внизу скрипнула дверь.

Витька, вздрогнув, подумал, что лучше бы им оставаться в Андеге. Года три еще протянули бы на запасах рыболовецкого колхоза. И мертвецы там уже постреляны.

Правда, ни муки, ни соли. Ни патронов.

— Пятьдесят две мину-уты! — пропел Кустинский.

— Дядя Андрей, хватит, — сказал Витька.

— Нас всех съедя-ят!

Придурок, подумал Витька. А еще коммунист.

Мертвых на площади становилось все больше. Пошатываясь, они шли по улице, обтекали «пазик», с той стороны, с этой, от речного порта, с Качгорта, с новых домов. Почти все — в летней одежде, в рубашках, куртках, брюках, юбках, в легкой обуви.

Пошипев, радио разродилось новой песней.

— Утро красит нежным светом… На секунду Витьке показалось — действительно демонстрация. Первомай. Только без шаров и транспорантов.

— … стены древнего кремля… Мертвецы толпились у трибуны, строились, сбивались тесней. Витька намечал цели — сверху макушки были как на ладони.

— Просыпается с рассветом вся советская земля!

— Паскудство! — раздалось от дверей.

Дядя Саша, появившись, провел ладонями по косяку. На дереве остались бурые полосы. Запах гнили шибанул в нос.

— Бли-ин, — Витька закрылся рукавом.