Первые разы

Мое настроение резко портится и равняется, наверное, с настроением бедняги-Стэна.

Гермиона странно на меня смотрит, прижимая поднос к животу, чтобы не опрокинуть тарелку с супом.

— Гарри, она же не может навечно застрять у тебя с этой своей болью, — поясняет она мне, как малому ребенку. — У нее должна быть своя жизнь. У тебя… Ну, у тебя своя. Тем более, Джинни…

— Мы с Джинни взяли перерыв, — быстро отрезаю я, а про себя добавляю мрачное «хорошо бы, пожизненный». У меня голова неприятно гудит при мысли о том, что в один день я приду домой и не обнаружу салат на следующую по алфавиту букву «эль», чеки от ставок на «Коршунов», пьяную в стельку Парвати, трезвую Парвати, поющую Парвати, скачущую туда-сюда Парвати, Парвати и рожающую Ханну на худой конец, Парвати. Парвати-Парвати-Парвати.

Гермиона больно пихает меня под бок, и мне приходится вернуться на землю. Только, хоть убейте меня, совершенно не помню, что она только что сказала.

— Ты права, — говорю я задумчиво. — Можно обойтись без тыквенного сока сегодня.

Мы останавливаемся посреди моста и смотрим на подрагивающие далекие отражения в Темзе, несущей под нами свои мутные воды. Ветер треплет длинные распущенные волосы Патил и швыряет мне их в лицо, но я как-то не против, даже не отмахиваюсь. Мне хорошо и удивительно спокойно, впервые за долгое время.

— Как же ты справился? — спрашивает Парвати тихо, переплетая свои пальцы с моими. Ее хватка по-прежнему сильнее, чем от нее ожидаешь, а кожа все такая же мягкая и теплая. Живая.

Я разворачиваю Парвати на себя, высвобождаю руку и осторожно беру ее лицо в свои холодные ладони. Смотрю в грустные карие глаза и понимаю, что мне придется ее возвращать. С этого момента и так долго, как понадобится. Потому что Гермиона права — я не могу позволить ей навечно застрять со мной рядом, но при этом наедине со своей болью.

Выбирая между прошлым и мной, Парвати ни на секунду не должна сомневаться. И вовсе не потому, что я какой-то особенный, а потому, что прошлое уже никогда не вернуть.

— Первый раз всегда трогает глубже всего. Первая любовь, первая боль, первая смерть. Первая потеря — самая сложная, — говорю я с чувством, и вижу, что Парвати не все равно так же, как мне было не все равно, когда она заявилась в мою жизнь с тикающим механизмом разрушения внутри. — В первый раз как будто сшибает насмерть. Выбивает мозги и размазывает по стенке. Вот как в первый раз чувствуешь потерю любимого человека. А потом оно все притупляется, понимаешь? Притупляется. Боль уходит. Она не навсегда, понимаешь?

Я не знаю, в какой момент обнял ее, прижимая к себе, в какой момент собрал губами горячие слезы с ее щек и дрожащих губ. В какой момент она позволила себе разрыдаться у меня на плече, сжимая в кулаках ворот моей куртки. В какой момент я вдруг решил, что мне вновь хватит сил перенести боль первого раза, если понадобится.

«Выбирая между прошлым и мной, не сомневайся, Парвати. У меня ведь совсем нет выбора между тобой и чем-либо еще. Я сказал себе, что есть только ты. И ты — мой новый первый раз».