Первый Феникс

Мужчина отчаянно глядел на Юру, растирая тыльной стороной руки по лицу струящуюся смолистую кровь. Парень сомневался, не ушёл ли этот странный человек, хотя кожей чувствовал, что нет. Но как ему, мужчине в чёрном плаще, сказать, как дать охотнику понять, что он всё ещё здесь? Он слишком долго искал этого юношу, так долго, что успел забыть, зачем вообще пришёл. А потом вдруг они встретились. Прямо тут, совсем рядом.

Мужчина наклонился, извергая из себя несколько литров густой жижи. Коротко отдышался, прокашлялся и снова прижался к забору.

— Возвращайся, — он почти выплюнул эти слова, снова подавившись уже наполнившей горло кровью.

Он хотел бы ещё поговорить — это было так здорово, слышать, как тебе отвечают, вести разговор — но времени не оставалось.

Юра быстро пробежал вдоль забора и наконец нашёл высокий пень совсем рядом со стеной. Оттолкнувшись от него, он в два прыжка очутился по ту сторону, лишь чуть порвав рукав об острые шпили забора. Но всё зря — он увидел только стремительно удаляющуюся спину, закрытую длинным тёмным плащом. Он побежал следом, но тот двигался слишком быстро — через пару минут Юра потерял мужчину из виду. Он стоял, упёршись руками в колени и переводя дыхание. Пожалуй, это был один из самых странных разговоров в его жизни. Не самый странный, но точно в первой десятке. Он опасался этого мужчины — вряд ли могло быть иначе, но это был лишь в голове, в разуме. Навязанный окружающей действительностью, той же, которая говорит, что красиво, а что нет. Какая музыка приятна, какая — нет, какая картина — шедевр, а какая — повод отвести ребёнка к психиатру. Действительность говорила, что мужчина был устрашающ, но сам Юра нутром своим, если отключить разум, страха не ощущал. Он думал, что должен бы, но нет, этого не случилось. Что он ощущал — так это интерес и близость ответа. Как когда пытаешься вспомнить слово, а оно вот — совсем близко, крутится на языке, ты почти его вспомнил и назвал, надо ещё чуть-чуть. И пока не вспомнишь, о другом думать не сможешь. Но сейчас вспомнить не удалось. Он ещё раз оглянулся вокруг и обежал несколько соседних улиц, надеясь, что снова заметит пару чёрных глаз без век, уставившихся на него. Но, не добившись успеха, покрытый уличной пылью, он зашагал в сторону больницы, дабы получить разнос от новоприобретённого начальства.

По пути к больнице он сделал крюк, чтобы забрать истошно орущую рацию из кустов. Взглянул на трясущейся от сигнала (и злости Глеба) прибор, вскрыл заднюю панель, снеся в процессе пару крупных болтов, и вытряхнул блок питания. Рация замолкла, парень облегчённо выдохнул. После ужина, который, похоже, уже завершился, в больнице воцарялась кромешная тишина — и внутри, и снаружи. Трудно было поверить, что всего час назад этот парк был заполнен струящимся между вязов и яблонь движением, детским смехом и тихими разговорами. Сейчас здесь были лишь вечерняя прохлада да мягкая тишь. Юра присел на край клумбы и оглянулся — казалось, деревья тоже замерли, ни один листочек не шевелился. Где-то слышалось стрекотание сверчков, но достаточно далеко, чтобы не быть частью этого места.

— Я подвешу тебя на флагштоке!

Глеб чуть не выпал из окна, но кричать не перестал. Он побледнел от гнева, на лбу вздулась вена, что контрастировало с облегчением, отражавшимся на его лице.

— Молодой человек, не шумите! — послышалось откуда-то выше.

— На часы смотрел, пацан? — сбоку.

— Юноша, — звонкий старушечий голос, — подвешивайте хоть меня, хоть голышом, но утром!

Со всех сторон на майора сыпались обвинения (и предложения сомнительного характера). Глеб решил не гневить пациентов и молча бросил на подчинённого грозный многозначительный взгляд. Юра кивнул сквозь смех и двинулся в сторону парадного входа. Через несколько минут гневные выкрики переросли в душевные беседы между этажами, и когда Юра свернул с лестницы на третий этаж, он застал медсестёр, которые сердито упрашивали пациентов отложить общение через открытые окна на завтра, а лучше вообще знакомиться на прогулках, а не кричать на весь город. Женщины в застиранных белых халатах ворчали, что это больница, а не пионерский лагерь, то и дело заглядывая в палаты и шикая на развеселившихся стариков. Через какое-то время на больницу вновь опустилась привычная тишина. Её нарушал лишь редкий храп и негромко включённый крошечный телевизор у дежурной медсестры. Девушка зевала, вникая в события, которые разворачивались в простом, но не лишённом очарования российском детективном сериале о доблестных милиционерах, снятым как раз для таких ночей.

— Не положено, — отрезал один из прапорщиков, когда Юра подошёл к нужной ему двери.

— Как это не положено, — удивился тот.

— Приказ.

Юра закатил глаза и потянулся к двери, чтобы хотя бы постучать, но второй прапорщик схватил его за руку и оттолкнул.

— Вы ошалели совсем?!

— Нам приказано никого не впускать, — снова протараторил первый, проглатывая окончания слов.

— Меня ждут, — Юра посмотрел на них исподлобья с кислой миной на лице.