Пёс

Эта собака проделывала каждый день один путь, как и я, но её путь был от помойки до магазина и обратно. Проблемой был пешеходный переход через дорогу, по которой то и дело проносились машины. Собака сразу поняла, что с машинами лучше не спорить: они большие, быстрые и злобно рычат, и поэтому собака предпочитала переходить дорогу вместе с людьми, которые не боятся машин и ходят, где хотят. Так мы и познакомились. Каждый вечер, стоя вместе с ним на зебре, я по привычке материл водителей, не пожелавших меня пропустить, а пёс вслушивался в мои маты, пытаясь понять, не его ли я ругаю, иногда поджимая уши от очередного моего крепкого словца: «Вы что, не видите, что здесь зебра? Вам какая тварь права выдала? Да остановитесь же вы, придурки!» — и всё в этом же духе.

Через пару недель пёс принял мою игру и каждый раз, подходя к дороге, несколько раз сердито тявкал, отрывая передние лапы от земли, будто пытаясь встать на две лапы, а после этого спокойно выходил на зебру и пересекал её вместе со мной. А дальше наши пути расходились. Он — на помойку, а я — мимо аптеки и домой. Помойку собака считала своим домом, ведь глупые люди не знали цену еде и половину выкидывали, давая ей попировать. Ах, если бы она была человеком! Если бы у неё было имя! Она каждое утро ела бы булочки с молоком, а вечером — котлеты! Её боялись бы машины, а продавщицы улыбались бы ей вместо пинков, что собака получает сейчас.

Пёс сел у помойки и молча провожал меня взглядом. У аптеки как всегда стояло несколько бомжей, выпрашивающих мелочь на дешевый спирт. Собаке было странно, что они люди, но напрочь забыли свои имена… Остались только Сиплый, Черт и Казус. Сиплый был когда-то певцом, но что-то произошло со связками, Черт был чернобровым казаком, пропавшим от зеленого змия, а Казуса так назвали за его нелепый пиджак, который он носил зимой и летом. Пёс часто наблюдал за ними и участливо отходил от помойки, когда к ней подходила эта троица. В голове пса чётко сформировался тот факт, что если человек теряет своё имя, он уже не человек и обречён влачить своё существование. От этого ему стало еще грустнее, ведь у пса от рождения не было никакого имени. Если бы всё изменить! Если бы можно было всё изменить!

В ту ночь я сильно заболел. Меня сильно знобило, и следующим утром я не пошел на работу, так и пролежав до вечера в своей кровати. Мне настолько ничего не хотелось, что я не включал телевизор и лежал в абсолютной тишине. Из открытой форточки ко мне доносились звуки улицы: вот прошла молодая парочка, хихикая над собственными шутками, вот грузно протопал мужчина, а за ним прошаркала старушка, вот бомжи у аптеки напились и поют свои казачьи песни, поют так не в лад, что песня превращается в вой… А вот, вот лай вдалеке, у дороги. «Боже мой, он же не может один перейти через дорогу, его собьют!» — подумал я и, переборов в себе болезнь, вскочил с кровати.«Ваф! Ваф!» — слышалось уже как будто в голове. Быстрее, быстрее, надо спешить!«Ваф… ррр… ваф!» Я выбежал из дома.«Ваф… Ррр… асы!» Я бегу мимо аптеки, около которой сиротливо трется стая собак. Вот и переход. У зебры стоит мужчина, матерится на машины и никак не рискнет перейти. Я подхожу к нему вплотную, и он, повернув голову, заглядывает мне в глаза:«Вот придурки, да? Вечно боюсь через дорогу переходить. А вы тоже туда?» Я неуверенно киваю, и мы идем по зебре. Мужчина не смотрит по сторонам, видно, что он хочет что-то сказать, но не может, наконец, он говорит:

— Простите, а как вас зовут?

— Андрей. А вас?

— Красивое имя. Тогда… Тогда меня тоже Андрей.