Если бы этот городок был живым существом, то теперь непременно бы задохнулся в клубах пыли, что поднимаются, едва по дороге промчится вереница грузовиков. Городок со всех сторон облеплен убогими домишками, стоящими друг от друга на почтительном расстоянии, будто хозяева не хотят, чтобы другие топтали землю у их порога.
267 мин, 9 сек 19540
Теодор с трудом открыл глаза, но кроме белой пелены не видел ничего, будто, оглохнув на левое ухо, он утратил и способность видеть. Он чувствовал холод мокрой марли на лбу, прикосновение чьей-то руки на щеке и звенящую тишину, будто бы забравшуюся глубоко в его мозг. Что-то тянуло его изнутри, упорно старалось вырвать его из реального мира в кромешную тьму. И он поддался. Яркий свет постепенно тускнел, угасал, и вскоре всепоглощающая чернота захватила его сознание.
Невероятно громкий шум заставил его очнуться. Теодор будто вышел из темного лабиринта на огромное светлое пространство. Он чувствовал на своей коже легкий ветерок, чувствовал тряску и слышал грохот рельс. Он снова открыл глаза, но на этот раз картина оказалась довольно четкой. Купе было занято им и его самыми близкими друзьями, без которых не обходилось ни одно дальнее путешествие. Мадлен не моргая глядела в окошко на песчаные барханы, которые на солнце выглядели совершенно белыми и слепили глаза. Уголки ее губ были слегка приподняты, очки покоились на столике, а на плечах лежал палантин с невероятным узором, который Теодор мог разглядывать часами. Ханс откинулся на спинку и глядел на свою соседку с каким-то странным выражением, в котором Теодор прочитал и беспокойство, и необъяснимое страдание, и поклонение. Он совсем не двигался и часто моргал. Лишь изредка он поднимал руку и почесывал воспаленную щеку, на которой светил довольно свежий рубец. Поначалу Теодора жутко бесила эта его привычка, но вскоре он привык и к этому, как привыкал ко всякой причуде товарища. Мориссон предпочел не глядеть ни на кого, развернув перед собой газету и дергая из стороны в сторону носом лакированной туфли. Теодор внимательно оглядел его с ног до головы и не обнаружил ни единого седого волоска и ни одной царапины на тыльной стороне левой ладони. Он медленно повернул голову, чувствуя боль в затекшей шее, и поймал на себе взгляд Мадлен. Она одарила его мимолетной улыбкой и снова отвернулась. Улыбки в ее глазах он так и не заметил.
Поезд затормозил очень скоро на обветшалой станции, в которой Теодор узнал вокзал товарной площади. Никаких мотелей вдалеке, лишь старая полуразвалившаяся часовня, в башенке которой виднелся полуразбитый колокол. Вид заброшенности навел на Теодора уныние. В купе показался борт-проводник, сообщивший, что остановка займет сорок минут. С недовольным видом Мориссон покосился на наручные часы и фыркнув бросил газету на стол. Он предложил Теодору выйти на свежий воздух, отметив, что вид у него очень кислый, но Теодор не сразу понял, что он от него хочет. Он тупо глядел на Мориссона, еле соображая и переваривая сказанное.
— Что с тобой, парень? — Мориссон тряханул его за плечо. — Пойдем, иначе ты не доедешь.
Теодор послушно поднялся, чувствуя себя марионеткой, лишившейся ниточек и кукловода, и поплелся за Мориссоном, даже не удостоив взглядом оставшихся в купе. Лишь оказавшись на платформе, он подумал, что Мориссон, возможно, хотел оставить Ханса и Мадлен наедине. Теодор не мог понять, что произошло, да и не был уверен, что что-то вообще происходило. Он находился в какой-то прострации, слабо понимая, что творится вокруг него. Он не понимал, как он оказался в поезде, куда и зачем ехал, и какой сейчас год. Ноги сами несли его по платформе вдоль состава, он не замечал выходящих из вагонов пассажиров, но при этом лавировал между ними так легко, будто его тело шло само по себе, в то время как разум находился где-то за пределами… чего? Теодор окончательно потерялся в пространстве и событиях.
Он пришел в себя лишь оказавшись на палящем солнце. В костюме стало изрядно жарко, но Теодор не стал снимать пиджак, хоть мог и остаться в жилетке. Мориссон протянул ему сигарету, но он покачал головой. Мориссон удивленно поднял брови, но поймав сердитый взгляд товарища, пожал плечами и отвернулся. Теодор глядел на бескрайние песчаные просторы как завороженный и не мог оторвать взгляда, пусть глаза и начинали слезиться. Ветер трепал его волнистые волосы и выл в правом ухе. Далеко впереди песчинки поднимались в воздух и соединялись в одну сплошную стену, заворачивавшуюся в воронку. Природа гипнотически действовала на Теодора, введя его в оцепенение. Он начинал чувствовать, что голову закручивает так же, как песок. Неясное движение, порожденное вовсе не ветром, отвлекло его внимание, заставив его сознание наконец ожить.
Невероятно громкий шум заставил его очнуться. Теодор будто вышел из темного лабиринта на огромное светлое пространство. Он чувствовал на своей коже легкий ветерок, чувствовал тряску и слышал грохот рельс. Он снова открыл глаза, но на этот раз картина оказалась довольно четкой. Купе было занято им и его самыми близкими друзьями, без которых не обходилось ни одно дальнее путешествие. Мадлен не моргая глядела в окошко на песчаные барханы, которые на солнце выглядели совершенно белыми и слепили глаза. Уголки ее губ были слегка приподняты, очки покоились на столике, а на плечах лежал палантин с невероятным узором, который Теодор мог разглядывать часами. Ханс откинулся на спинку и глядел на свою соседку с каким-то странным выражением, в котором Теодор прочитал и беспокойство, и необъяснимое страдание, и поклонение. Он совсем не двигался и часто моргал. Лишь изредка он поднимал руку и почесывал воспаленную щеку, на которой светил довольно свежий рубец. Поначалу Теодора жутко бесила эта его привычка, но вскоре он привык и к этому, как привыкал ко всякой причуде товарища. Мориссон предпочел не глядеть ни на кого, развернув перед собой газету и дергая из стороны в сторону носом лакированной туфли. Теодор внимательно оглядел его с ног до головы и не обнаружил ни единого седого волоска и ни одной царапины на тыльной стороне левой ладони. Он медленно повернул голову, чувствуя боль в затекшей шее, и поймал на себе взгляд Мадлен. Она одарила его мимолетной улыбкой и снова отвернулась. Улыбки в ее глазах он так и не заметил.
Поезд затормозил очень скоро на обветшалой станции, в которой Теодор узнал вокзал товарной площади. Никаких мотелей вдалеке, лишь старая полуразвалившаяся часовня, в башенке которой виднелся полуразбитый колокол. Вид заброшенности навел на Теодора уныние. В купе показался борт-проводник, сообщивший, что остановка займет сорок минут. С недовольным видом Мориссон покосился на наручные часы и фыркнув бросил газету на стол. Он предложил Теодору выйти на свежий воздух, отметив, что вид у него очень кислый, но Теодор не сразу понял, что он от него хочет. Он тупо глядел на Мориссона, еле соображая и переваривая сказанное.
— Что с тобой, парень? — Мориссон тряханул его за плечо. — Пойдем, иначе ты не доедешь.
Теодор послушно поднялся, чувствуя себя марионеткой, лишившейся ниточек и кукловода, и поплелся за Мориссоном, даже не удостоив взглядом оставшихся в купе. Лишь оказавшись на платформе, он подумал, что Мориссон, возможно, хотел оставить Ханса и Мадлен наедине. Теодор не мог понять, что произошло, да и не был уверен, что что-то вообще происходило. Он находился в какой-то прострации, слабо понимая, что творится вокруг него. Он не понимал, как он оказался в поезде, куда и зачем ехал, и какой сейчас год. Ноги сами несли его по платформе вдоль состава, он не замечал выходящих из вагонов пассажиров, но при этом лавировал между ними так легко, будто его тело шло само по себе, в то время как разум находился где-то за пределами… чего? Теодор окончательно потерялся в пространстве и событиях.
Он пришел в себя лишь оказавшись на палящем солнце. В костюме стало изрядно жарко, но Теодор не стал снимать пиджак, хоть мог и остаться в жилетке. Мориссон протянул ему сигарету, но он покачал головой. Мориссон удивленно поднял брови, но поймав сердитый взгляд товарища, пожал плечами и отвернулся. Теодор глядел на бескрайние песчаные просторы как завороженный и не мог оторвать взгляда, пусть глаза и начинали слезиться. Ветер трепал его волнистые волосы и выл в правом ухе. Далеко впереди песчинки поднимались в воздух и соединялись в одну сплошную стену, заворачивавшуюся в воронку. Природа гипнотически действовала на Теодора, введя его в оцепенение. Он начинал чувствовать, что голову закручивает так же, как песок. Неясное движение, порожденное вовсе не ветром, отвлекло его внимание, заставив его сознание наконец ожить.
Страница 43 из 73
