Пёстошь

Существовал бог. А может, и демон. Собака, которая жила среди людей, и которую даже приняли в человеческую семью. Но это была не простая собака. Этот зверь смог прожить больше 50 лет, в то время как остальные собаки тех времен редко доживали хотя бы до пятнадцати. Существо это было могучим и имело над своей семьей больше власти, чем она над ним. Говорят, по ночам оно уходило и охотилось на людей, а потом приносило домой огромные кучи костей как трофеи. Но люди пытались не обращать на это внимания, убеждали себя в том, что всё нормально.

Но вскоре, когда возраст Первородной Собаки достиг целого века, ее сила возросла, и она стала ещё меньше походить на других. Увеличилось число исчезновений при странных обстоятельствах и даже открытых нападений днем. Находили все больше машин со следами укусов на металле и домов с прорытыми внутрь ходами.

Правительство тех времен, куда более могущественное, чем любой сегодняшний вождь, поймало тварь. Они начали проводить эксперименты, попытались понять, откуда оно брало энергию. Исследования проходили успешно, уже выдвигались предположения о том, что при помощи этой собаки можно было даже открыть секрет бессмертия! Но никто не застрахован от случайностей. На правительственном предприятии работала, как ее обычно называют, Предательница. Ей было жалко Божественную Собаку, и она выпустила пса. А вместе с ним — и поглощающее все на своем пути месиво, которое и стало Пёстошью.

Разъяренный зверь больше не чувствовал никакой симпатии к человечеству. Пока он в ярости разрушал лабораторию, мутировавшие образцы прилипали к его телу и начинали расти как раковые опухоли. Вскоре будущая Пёстошь уже распространялась с быстротой огня и уничтожала все движущиеся объекты на своем пути. Шкура существа растекалась по почве, камню и воде.

Как звали того ужасного демона? Есть несколько версий, но, по-моему, у всех одно этимологическое происхождение. В разных уголках света я слышал разные варианты — Армад, Ме'арм, Адюк.

Почему тогда у Псоматери пол явно женский? Ну, поговаривают, что Предательница как раз и была первым человеком, поглощённым Пёстошью.

Здесь холодно. Вся пустошь и волнистые холмы пропитаны парами влажного дыхания. Нормальных пёсдеревьев нет, лишь небольшие груды съежившихся конечностей. Сосков мало, и близко друг к другу они не растут, а выдавливать молоко из тех, что есть, тяжело.

Пока я иду по холмам, мои ноги в самодельной обуви уже немеют. Я двигаюсь по самому лёгкому пути и только сейчас заметил, что иду по узкому и грязному склону, который, как и положено нормальному склону, ведёт в самый низ. Мех растет не везде, а там, где растет, он густой, мерзкий и весь покрыт жиром. Не знаю, почему Мать поступает так, как она поступает, но у всех плодов ее труда есть какое-то предназначение. Я отрубаю комок меха от плоти внизу. Крови почти нет, только немного с захваченного ножом кусочка кожи. Я сооружаю из мягкого меха волосатую шкуру для тела. Собачья плоть трясется подо мной, жутко дезориентируя. Она так делала последние несколько недель, чем дальше я шел, тем больше. Становится холоднее.

Теперь я слышу лишь ветер, мчащийся по телу Матери. Заливистый и жалобный вой прекратился. Фоном для мыслей больше не служит какофония из резкого лая и визга. Я сильнее прижимаю к себе шкуру и медленно иду. Мне больше некуда идти, кроме как вперёд.

Земля здесь крепче. Если по собачьей земле можно было мягко ступать, то тут ноги громко стучат по жирному меху. Вчера я поскользнулся на озере, которое, по-моему, состояло из твёрдой мочи. Мать не впитывала ее в себя. Мой собственный озноб перемежается периодическим громыханием Матери. Ее плоть уже не похожа на живое существо, но я знаю, что глубоко внутри кровь ещё течет. Здесь так холодно.

Каждый день я иду вперед. В земле все больше наклонов и склонов, и я постоянно борюсь с желанием заснуть в мягких кожаных складках. Моя единственная цель — идти вперед. Шаг за шагом. Я уже не помню, когда последний раз видел свет. Эта ночь когда-нибудь закончится?

Воздух сухой. Земля бесформенная и твёрдая. Ветер больно бьёт меня по лицу комками мёртвых волос. Раздается тонкий хлопок, внезапно что-то голубое прилетает в лицо, а потом ветер уносит их дальше. Онемевшие руки закутаны в шкуру, и если я достану их и начну прикрывать лицо, то холод эти руки у меня заберет. Я уже потерял три пальца на ноге. Да и саму эту ногу уже не чувствую. Я уже не трачу время на зажигание огня в глубоких земляных изгибах, в которых я сплю. Но когда я в последний раз видел ту ногу, она была вся чёрная и опухшая, и ее жутко жгло.

Я передвигаюсь медленно. Порой слышал легкий тихий стук, но каждый раз находил на его месте лишь скребущиеся собачьи когти. Грохот продолжается, и теперь его сопровождает негромкий звук чего-то рвущегося, как будто чья-то пасть жует кость. Чем больше таких звуков, тем быстрее я иду. Не знаю, откуда они, но думаю, это уже не Мать.