Небольшая семья, состоящая из двух родителей и одного чада, уже долгое время живёт в старинной деревне, подселившись в дом, который когда-то был дачей. Жить за городом – значит иметь цветущий огород и домашний скот. Работы, конечно же, в таком месте много… Однако после некоторых событий мать приносит в дом, странное..
51 мин, 30 сек 6744
Весь день я не видел мать, она могла пропасть на час — два, а то и на несколько дней. Однажды она ушла, оставив меня одного на трое суток. Затем вернулась, так и не объяснив, где была и куда запропастилась. Отцу она тоже ничего не говорила, и он её никогда не обвинял. Обычно стараясь донести мне мысль:«Твоя мама, несмотря на прошедшее время, до сих не может отойти от смерти бабушки, не стоит её винить»
Наступил ужин. Спускаясь вниз по лестнице на кухню, я обнаружил, что за столом никого нет. Отец задерживался на работе, а матери по близости не было. Хороший момент, чтобы быстро что-нибудь поесть и не сидеть за столом. Вдруг оповещение на моём смартфоне отвлекло меня. Это было сообщение из общего чата: друзья звали поиграть в PSP по сети. В этот же момент, легка на помине, в дом вошла мать. Она прошла мимо меня к духовой панели, на которой стояла кастрюля.
— Садись есть! — громко произнесла она, параллельно доставая из шкафа две глубокие тарелки. Мне пришлось присесть за стол и отложить телефон. Мы долго молчали, пока она металлическим половником накладывала овощной суп из кастрюли.
С легкостью пар струился из тары, нарушив молчание, она неожиданно произнесла: «Сегодня на ужин суп из картофеля, моркови, лука, фасоли и горошка» Почему-то мне захотелось спросить:«Мам, кому ты напевала в теплице колыбельную?» Она поставила тарелки на стол, выдвинула шкаф, нашарив две ложки, и тихо присела за стол.
— Я пою для своих растений, что в этом такого? — спокойным тоном произнесла она, затем продолжила. — В журнале прочитала, что если с ними разговаривать, то они почувствуют заботу, одаривая сочными плодами. Она опустила зачерпывающим движением ложку в суп, наполнила углубление и запихнула всё содержимое в рот. Я расспрашивал дальше: «Сегодня в теплице, поливая Какусика…» После последней фразы она возбуждённо посмотрела на меня, зрачки расширились ещё сильнее, словно фокусировались на мне.
— Что? — сказала она.
— Ну, когда я поливал его, то обнаружил на лепесточках красные капельки, — неуверенно ответил я, несмотря на серьёзное давление, но всё же закончил фразу. — Мне показалось, что это кровь! Подумал, может, ты поранилась. Взгляд сразу упал на её левую руку, которую она прятала под столом. Она смотрела на меня, и внутри её чёрных зрачков по-прежнему что-то блестело.
— Нет никакой крови! Это раствор марганцовки от насекомых, видимо, капнула на Какусика, — выкрутилась она от прямого вопроса. Конечно же, я осознавал, что это не правда, прямо на моих глазах она порезала свою руку. Может, это деменция, и она действительно не помнит или не понимает. Её нелегкий характер постоянно игрался с трезвым рассудком остальных. Она могла делать безумные поступки, выходящие за рамки родительского воспитания. А после магическим образом убеждала свою жертву в том, что здесь самый сумасшедший и неуправляемый — только ты. Мать доела ужин, встала из-за стола и направилась в свою комнату. После её ухода я посидел ещё несколько минут, чтобы удостовериться в этом. Попробовал суп, его вкус был сладким, как сегодняшний запах в теплице, и сразу же мой рвотный рефлекс отрыгнул его обратно в тарелку с неаккуратными брызгами, капнувшими на деревянный стол. В детстве меня постоянно заставляли есть то, что мне не нравилось. Через силу запихивали в рот пищу с криками и воплями. Такую воспитательную меру проводила моя дорогая мамочка, отсюда и блевотный рефлекс. Не став доедать суп, я отодвинул тарелку и в голову пришла старая детская идея, посещающая каждого ребёнка, которому приходилось справляться с невкусным блюдом, наваленное с приговором: «Пока не поешь, из-за стола не встанешь»
Открыв крышку унитаза, я вылил содержимое тарелки в него и смыл, сильно нажав на механизм спуска воды. Сполоснув края унитаза и дополнительно смыв ещё раз, чтобы мать не заметила, я также помыл тарелку, вытер стол и аккуратно всё расставил, чтобы не возникло подозрений. Убедившись в этом, я стал подниматься к себе на верх. Снизу открылась дверь в комнату, и заскрипели дощечки ламината. Не останавливаясь, моё тело быстро проскользнуло в комнату, и я захлопнуло дверь за собой.
Взяв партактиву и выключив свет, я улёгся на кровать, притворяясь, будто сплю. За столько лет существования в этом доме я выучил все его ноты. Различал каждый звук, издаваемый матерью и папой. Понимал, в каком они настроении и с какими намерениями поднимаются в мои покои. Даже сейчас, пока играю под одеялом, чтобы скрыть свет от экрана приставки. Мои слуховые рецепторы определили, как мать поднимается по лестнице, тихонько останавливается возле моей двери и слушает, сплю ли я. Постояв несколько секунд, мать наконец-то удалилась к себе. Единственное, что отвлекало меня от дневных причуд — посиделки с друзьями. Частенько по вечерам мы собирались поиграть в игрушки на старой портативной консоли. Мне приходится шёпотом общаться с ними по аудиозвонку, особенно ночью, чтобы не разбудить родителей — уже привычка.
Наступил ужин. Спускаясь вниз по лестнице на кухню, я обнаружил, что за столом никого нет. Отец задерживался на работе, а матери по близости не было. Хороший момент, чтобы быстро что-нибудь поесть и не сидеть за столом. Вдруг оповещение на моём смартфоне отвлекло меня. Это было сообщение из общего чата: друзья звали поиграть в PSP по сети. В этот же момент, легка на помине, в дом вошла мать. Она прошла мимо меня к духовой панели, на которой стояла кастрюля.
— Садись есть! — громко произнесла она, параллельно доставая из шкафа две глубокие тарелки. Мне пришлось присесть за стол и отложить телефон. Мы долго молчали, пока она металлическим половником накладывала овощной суп из кастрюли.
С легкостью пар струился из тары, нарушив молчание, она неожиданно произнесла: «Сегодня на ужин суп из картофеля, моркови, лука, фасоли и горошка» Почему-то мне захотелось спросить:«Мам, кому ты напевала в теплице колыбельную?» Она поставила тарелки на стол, выдвинула шкаф, нашарив две ложки, и тихо присела за стол.
— Я пою для своих растений, что в этом такого? — спокойным тоном произнесла она, затем продолжила. — В журнале прочитала, что если с ними разговаривать, то они почувствуют заботу, одаривая сочными плодами. Она опустила зачерпывающим движением ложку в суп, наполнила углубление и запихнула всё содержимое в рот. Я расспрашивал дальше: «Сегодня в теплице, поливая Какусика…» После последней фразы она возбуждённо посмотрела на меня, зрачки расширились ещё сильнее, словно фокусировались на мне.
— Что? — сказала она.
— Ну, когда я поливал его, то обнаружил на лепесточках красные капельки, — неуверенно ответил я, несмотря на серьёзное давление, но всё же закончил фразу. — Мне показалось, что это кровь! Подумал, может, ты поранилась. Взгляд сразу упал на её левую руку, которую она прятала под столом. Она смотрела на меня, и внутри её чёрных зрачков по-прежнему что-то блестело.
— Нет никакой крови! Это раствор марганцовки от насекомых, видимо, капнула на Какусика, — выкрутилась она от прямого вопроса. Конечно же, я осознавал, что это не правда, прямо на моих глазах она порезала свою руку. Может, это деменция, и она действительно не помнит или не понимает. Её нелегкий характер постоянно игрался с трезвым рассудком остальных. Она могла делать безумные поступки, выходящие за рамки родительского воспитания. А после магическим образом убеждала свою жертву в том, что здесь самый сумасшедший и неуправляемый — только ты. Мать доела ужин, встала из-за стола и направилась в свою комнату. После её ухода я посидел ещё несколько минут, чтобы удостовериться в этом. Попробовал суп, его вкус был сладким, как сегодняшний запах в теплице, и сразу же мой рвотный рефлекс отрыгнул его обратно в тарелку с неаккуратными брызгами, капнувшими на деревянный стол. В детстве меня постоянно заставляли есть то, что мне не нравилось. Через силу запихивали в рот пищу с криками и воплями. Такую воспитательную меру проводила моя дорогая мамочка, отсюда и блевотный рефлекс. Не став доедать суп, я отодвинул тарелку и в голову пришла старая детская идея, посещающая каждого ребёнка, которому приходилось справляться с невкусным блюдом, наваленное с приговором: «Пока не поешь, из-за стола не встанешь»
Открыв крышку унитаза, я вылил содержимое тарелки в него и смыл, сильно нажав на механизм спуска воды. Сполоснув края унитаза и дополнительно смыв ещё раз, чтобы мать не заметила, я также помыл тарелку, вытер стол и аккуратно всё расставил, чтобы не возникло подозрений. Убедившись в этом, я стал подниматься к себе на верх. Снизу открылась дверь в комнату, и заскрипели дощечки ламината. Не останавливаясь, моё тело быстро проскользнуло в комнату, и я захлопнуло дверь за собой.
Взяв партактиву и выключив свет, я улёгся на кровать, притворяясь, будто сплю. За столько лет существования в этом доме я выучил все его ноты. Различал каждый звук, издаваемый матерью и папой. Понимал, в каком они настроении и с какими намерениями поднимаются в мои покои. Даже сейчас, пока играю под одеялом, чтобы скрыть свет от экрана приставки. Мои слуховые рецепторы определили, как мать поднимается по лестнице, тихонько останавливается возле моей двери и слушает, сплю ли я. Постояв несколько секунд, мать наконец-то удалилась к себе. Единственное, что отвлекало меня от дневных причуд — посиделки с друзьями. Частенько по вечерам мы собирались поиграть в игрушки на старой портативной консоли. Мне приходится шёпотом общаться с ними по аудиозвонку, особенно ночью, чтобы не разбудить родителей — уже привычка.
Страница 5 из 14
