По касательной

Следующие два дня были у Олафа выходными, и прошли они в бесконечных походах по культурным местам Олларии: площади, памятники, набережная, старый дворец, ныне ставший музеем… Вся эта беготня внезапно заставила Кальдмеера почувствовать себя почти в центре событий. Почти живым. Они с Адольфом живо обсуждали всё увиденное, рассуждали об архитектуре зданий и о художественной ценности дворцовой утвари. Только тема клиники и событий, предшествовавших переезду Олафа в Талиг, по-прежнему обходилась стороной настолько аккуратно, что даже если бы они кричали о ней с утра до вечера — она и то бросалась бы в глаза меньше, чем теперь. Потому что чем тщательнее Шнееталь замалчивал запретную тему, тем сильнее Олафу хотелось, чтобы он уже высказал по этому поводу всё, что хотел — а судя по выражению лица Адольфа каждый раз, когда Кальдмеер упоминал свою теперешнюю работу, сказать он хотел немало. Не то чтобы это было бы так желательно услышать — на самом деле, Олаф вообще сомневался, что в принципе готов обсуждать события полугодовой давности, пусть даже и с лучшим другом. Он, скорее, хотел бы вовсе замести их под коврик и не вспоминать — ни вслух, ни даже мысленно — больше никогда. Но молчание Шнееталя было таким красноречивым, что болезненную тему хотелось уже поднять и закрыть — и забыть, — как хочется порой сорвать бинты с ещё незажившей раны — настолько сильно она под этими бинтами зудит и чешется, что пускай уж лучше болит и кровоточит. Да и, в конце концов, глупо это было: всё это топтание на одном месте и дурацкие расшаркивания — и перед кем? Перед лучшим другом. Да если с ним нельзя было поговорить о том, о чём и вспоминать-то лишний раз не хотелось — то Олаф вообще не знал, с кем тогда он может говорить.

Утром второго выходного дня, когда они направлялись в очередной музей где-то в центре города, Кальдмеер уже и в самом деле собрался поднять животрепещущий вопрос: старательно взяв себя в руки и настроившись, как перед визитом к зубному, когда заранее знаешь, что анестезии не предвидится, а зуб удалить всё равно придётся. Но не успел он сказать и слова, как Адольф, зачем-то внимательно вглядевшись в его лицо, вдруг заявил:

— Пойду воды куплю, — и с этими словами ушёл в направлении ближайшего продуктового киоска, оставив Олафа стоять в раздражённом недоумении посреди улицы.

Вокруг быстро шагали туда-сюда люди, машины то и дело сигналили друг другу и прохожим, даже птицы летали как-то особенно по-деловому — и Кальдмеер вдруг понял, что по большому счёту так никуда из своего безвременного кокона и не выбрался — просто впустил туда на время старого друга, настолько уже родного и привычного, что тот и не мог бы нарушить пресловутую «зону комфорта», поскольку сам являлся её частью. Олаф огляделся в поисках Шнееталя, и взгляд его на пару секунд задержался на стоявшем рядом с полицейским участком человеке. Вернее, на самого человека Кальдмеер внимания почти не обратил — занимательной была скорее книжица в его руках. Она была возмутительно ярко-розового цвета, переливалась на утреннем солнце всеми украшавшими обложку стразами и выглядела ужасно нелепо в руках одетого по полной форме полицейского. Это почему-то подняло настроение и вызвало невольную улыбку. Олаф даже ухитрился выкинуть из головы, что на самом деле испытал немаленькое облегчение оттого, что ему не пришлось заводить тот разговор с Адольфом. И что Адольф абсолютно точно ушёл от разговора нарочно.

Утренняя «летучка» начиналась, как всегда, и сперва никто ничего необычного не заметил. Главным образом, потому, что Вальдес влетел в кабинет в последнюю секунду, когда Альмейда уже начал свою речь (со слов«Вы что себе, паршивцы, позволяете», которые по частоте употребления лишь немногим уступали всем известным «Вальдес, какого хрена»), и молча сел на своё место, не забыв ослепительно улыбнуться коллегам. Это молчание никого не удивило: в конце концов, только самоубийца стал бы перебивать Рамона, собравшегося устроить выволочку подчинённым, в очередной раз проигнорировавшим совершенно, по их мнению, излишние бюрократические правила оформления документов.