Колесо Года должно сделать очередной оборот, когда они собираются вместе в Зале Совета. Месяцы садятся за круглый стол, в центре потрескивает огонь. Этот костер знак жизни и истины, но на сегодня все уже решено. Они переглядываются (одного не хватает).
Добавить в моё избранное
5 мин, 59 сек 13651
Четыре шага вправо, пять влево. Ходит из стороны в сторону и только звонкое бренчание подошв о пол нарушает молчание.
— Нашли наконец причину, да?
— Ты заговоры видишь везде, особенно там где их нет, — хмурится Сечень, а сам украдкой посматривает то на Лютого, то на Жнеца.
— Я их вижу потому, что вы так себе заговорщики, — фыркает Праздник и продолжает ходить туда-сюда.
— Только напомню вам, что никто не знает кто из нас Високосный.
— Да тут ежу понятно, что ты. От остальных польза хоть какая-то есть.
— Кроме этой компании, которая всех в страхе держит, — кивает на зимние месяцы Одмор.
— Мы часть цикла.
— Каждый из нас часть цикла!
— Что изменится, если тебя не станет? — поднимает брови Жнец.
Неожиданный союз летнего с зимними, раз уж они договорились такое будет сложно переспорить, решает Праздник. Ком подступает к горлу, но он выдыхает:
— Да, люди просто не смогут столько работать без праздников. Вы думаете я бесполезен, что только и отвлекаю от действительно важных вещей…
— Твое правление получается веселым только потому, что весь год кто-то другой запасается дровами и сеном, сеет и жнет. Зимние месяцы дают время на пряжу, шитье, другое рукоделие. А скот! Его надо вырастить, пасти и заколоть, чтобы ты пришел и устроил гулянья?
— И вы, вероломные, говорите: это не заговор? Вы поделите мое наследие, пока я еще буду биться в конвульсиях с перерезанным горлом, — Одмор захлебывается мрачным пророчеством.
Загнанный в угол, он уже не выглядит расслабленным и величественным. И как позволил этому случиться?
— Почему ты не признаешь, что это необходимая жертва?
— Строго спрашивает Лютый.
— Потому, что твоя жертва я!
— Одмор разводит руками, ждет, что в любой момент они сорвутся и нападут.
— И никто из вас даже не расстроится, глупые завистники. Бедняжки, они круглый год работают, чтобы развлекались другие. Будто праздники это просто! Это очень даж…
Сечень подбирается сзади и первый замахивается, бьет ножом со всей силой, что есть в крупном мужчине, привыкшем рубить. Нож прорезает слои одежды, плоть Праздника и застревает в ребре. Тот даже не пытается вытащить лезвие. Больно, он не привык к боли.
Мясник протягивает товарищу еще один нож, а сам замахивается топориком. Едва не задевает Пастуха, но мальчишка вовремя убегает из-под горячей руки и забивается в угол. В следующую секунду Зал заполняется стужей и метелью. Лютый сковывает холодом изломанное тело Праздника.
Жнец, единственный из теплых месяцев, подходит ближе. Смотрит на товарища, уже обезображенного ранами. Дышит судорожно, глаза болезненно блестят, но руки не дрожат. Он длинным движением серпа перерезает Одмору горло. Тело бьет судорогой, с одежды сыплются блестки, которые тут же тонут в густой, темной крови. Одмор падает в нее и больше не встает.
— Переназову ее в Пасху! А то название какое-то дурацкое. Язык в узел завяжется, пока выговоришь.
— Я заберу Лугнасад. Он, вроде бы, мало кого интересует.
— Самайн — мой! Мой, слышите! — перекрикивает всех Листопад.
Из глаз Одмора стекают золотистые слезинки, когда он слышит, что невольное пророчество сбылось: праздники, частички его самого, расхватывают жадные месяцы. Даже те, кто не хотел в этом участвовать получают свою долю.
Лютый садится рядом, не обращает внимание, а подол шубы попадает в кровавую лужу.
— Ты зла не держи, Праздник. Так все станут сильнее, — его голос звучит на грани слышимости.
— Йоль останется Йолем. Знаю, как ты его любишь. Я присмотрю за ним.
Но Одмор уже не слышит, его уже нет.
Вот, как их стало двенадцать.
— Нашли наконец причину, да?
— Ты заговоры видишь везде, особенно там где их нет, — хмурится Сечень, а сам украдкой посматривает то на Лютого, то на Жнеца.
— Я их вижу потому, что вы так себе заговорщики, — фыркает Праздник и продолжает ходить туда-сюда.
— Только напомню вам, что никто не знает кто из нас Високосный.
— Да тут ежу понятно, что ты. От остальных польза хоть какая-то есть.
— Кроме этой компании, которая всех в страхе держит, — кивает на зимние месяцы Одмор.
— Мы часть цикла.
— Каждый из нас часть цикла!
— Что изменится, если тебя не станет? — поднимает брови Жнец.
Неожиданный союз летнего с зимними, раз уж они договорились такое будет сложно переспорить, решает Праздник. Ком подступает к горлу, но он выдыхает:
— Да, люди просто не смогут столько работать без праздников. Вы думаете я бесполезен, что только и отвлекаю от действительно важных вещей…
— Твое правление получается веселым только потому, что весь год кто-то другой запасается дровами и сеном, сеет и жнет. Зимние месяцы дают время на пряжу, шитье, другое рукоделие. А скот! Его надо вырастить, пасти и заколоть, чтобы ты пришел и устроил гулянья?
— И вы, вероломные, говорите: это не заговор? Вы поделите мое наследие, пока я еще буду биться в конвульсиях с перерезанным горлом, — Одмор захлебывается мрачным пророчеством.
Загнанный в угол, он уже не выглядит расслабленным и величественным. И как позволил этому случиться?
— Почему ты не признаешь, что это необходимая жертва?
— Строго спрашивает Лютый.
— Потому, что твоя жертва я!
— Одмор разводит руками, ждет, что в любой момент они сорвутся и нападут.
— И никто из вас даже не расстроится, глупые завистники. Бедняжки, они круглый год работают, чтобы развлекались другие. Будто праздники это просто! Это очень даж…
Сечень подбирается сзади и первый замахивается, бьет ножом со всей силой, что есть в крупном мужчине, привыкшем рубить. Нож прорезает слои одежды, плоть Праздника и застревает в ребре. Тот даже не пытается вытащить лезвие. Больно, он не привык к боли.
Мясник протягивает товарищу еще один нож, а сам замахивается топориком. Едва не задевает Пастуха, но мальчишка вовремя убегает из-под горячей руки и забивается в угол. В следующую секунду Зал заполняется стужей и метелью. Лютый сковывает холодом изломанное тело Праздника.
Жнец, единственный из теплых месяцев, подходит ближе. Смотрит на товарища, уже обезображенного ранами. Дышит судорожно, глаза болезненно блестят, но руки не дрожат. Он длинным движением серпа перерезает Одмору горло. Тело бьет судорогой, с одежды сыплются блестки, которые тут же тонут в густой, темной крови. Одмор падает в нее и больше не встает.
— Переназову ее в Пасху! А то название какое-то дурацкое. Язык в узел завяжется, пока выговоришь.
— Я заберу Лугнасад. Он, вроде бы, мало кого интересует.
— Самайн — мой! Мой, слышите! — перекрикивает всех Листопад.
Из глаз Одмора стекают золотистые слезинки, когда он слышит, что невольное пророчество сбылось: праздники, частички его самого, расхватывают жадные месяцы. Даже те, кто не хотел в этом участвовать получают свою долю.
Лютый садится рядом, не обращает внимание, а подол шубы попадает в кровавую лужу.
— Ты зла не держи, Праздник. Так все станут сильнее, — его голос звучит на грани слышимости.
— Йоль останется Йолем. Знаю, как ты его любишь. Я присмотрю за ним.
Но Одмор уже не слышит, его уже нет.
Вот, как их стало двенадцать.
Страница 2 из 2
