Фандом: Гарри Поттер. Броский заголовок на первой полосе «Ежедневного Пророка» просто-таки вопиял о большом и вкусном скандале.
13 мин, 10 сек 13709
Знать вообще очень важно. И осознать.
Когда по улице мне навстречу идёт красивая парочка, как вы думаете, на кого я смотрю в первую очередь? Ну да, правильно.
Я не знаю, что чувствует мужчина, когда смотрит на понравившуюся девушку. Может быть, это что-то принципиально уникальное. И естественное, не то, что мои извращённые порывы. Но я знаю только то, что чувствую сама.
Желание прикасаться.
Пробовать на вкус гладкую кожу губ, шеи, ключиц…
Провести руками вдоль тела, крепко прижимая к коже ладони.
Обнимать за тонкую талию и прижимать так крепко, чтобы поняла — моя!
Мне кажется — это нормально. А мама говорит: виноват отец.
Когда мне было шесть, он ушёл из семьи к другой женщине. А мама так нервничала из-за этого, что у неё случился выкидыш. Она и не знала, что беременна, пока не потеряла ребёнка. Отец устыдился и вернулся. Но дочери — то есть мне — уже была, оказывается, нанесена неизбывная моральная травма. И вот, мол, с тех пор-то я мужчинам и не доверяю.
Да нет же!
Я просто не воспринимаю их всерьёз.
А если принимаю, то как соперников или агрессоров. Допустить какого-то чужого парня в моё личное пространство очень тяжело. Мама утверждает, что это — военное наследие, что нужно лечиться. Но так ведь было всегда!
Помню, Джинни мне ещё на шестом курсе твердила, что увлечение Ханной Эббот — чистой воды самовнушение, а парням я не доверяю из-за Рона (он как раз крутил с Лав-Лав), а девчонки кажутся мне приемлемой альтернативой.
Много вы знаете девчонок, которые спят с подружками, потому что понравившийся им мальчик предпочёл другую? Я — нет. К сожалению.
Близкие ищут причины: психология, даже психиатрия, но тело ведь не обманешь! Оно знает свои желания, нужно только их отпустить. Спустить с поводка и снять строгий ошейник.
И ты понимаешь, что именно аромат женской кожи и волос притягивает и дурманит. Что на семинаре ты смотришь на симпатичную соседку и думаешь не о продвинутой трансфигурации, а о — пардон! — о её сиськах. О том, что у неё чувствительная кожа, и засосы, если поставить их на шее, долго не сойдут. Тебе интересно, краснеет ли она всем телом, когда смущается. И какой у неё голос, когда она стонет…
Ах-ах-ах, но это же точно самовнушение. Это пройдёт.
Именно так и говорил Джордж своей неверной жене, когда я помогала ей собирать вещи, и мы, уменьшив чемоданы и подхватив на руки засыпающую Адель, уходили в ночь. А он всё кричал, как она пожалеет, что выбрала меня. Что это блажь и что я вообще могу ей дать?
А хуже всего было, когда он спрашивал её: «Помнишь, что ты говорила мне в нашу первую ночь? Что обещала?»
Может быть, кто-то другой, уводя девушку из семьи, радуется своей победе над соперником. Я в тот момент думала о том, кто следующий уведёт её у меня.
Ведь предавший однажды…
Я всё понимаю, правда, я же Гермиона Грейнджер — «самая умная ведьма столетия». Я всё понимаю… но остановиться уже не могу. В моём болиде отказали тормоза, и я теперь могу только мчаться вперёд, не разбирая дороги и молясь всем богам, чтобы трасса впереди была пуста. Я поняла, в чём разница между тем, чтобы разбиться в одиночку, и разбить чужую жизнь.
Моя вина, только моя.
Джордж знал о нас. Знал и молчал. Он мог и дальше жить вот так — почти втроём. А, может, просто выжидал, пока Габриэль надоест со мной. Ему удавалось не воспринимать меня, как конкурента, ну а я так не смогла. Такая вот я эгоистка.
Когда я поставила Габи перед фактом: «Или я, или он!», то была почти стопроцентно уверена, что она выберет его. Или возмутится: «Почему я вообще должна выбирать?»
А ты не должна, любовь моя. Я просто давала тебе шанс уйти и разбить наконец моё сердце. Точнее, разорвать в клочки, ведь оно же — мышца.
Я ждала этого с самого начала нашего безумного романа. Ведь женщины никогда не щадили меня, так с чего же тебе вести себя иначе?
Да я и заслужила это — за то, что сама никогда не жалела мужчин.
Мы расстались с Роном, и я убедила себя, что нормальная семья мне уже не светит. Я сублимировала свои материнские инстинкты в Хогвартсе, пока не поняла, что чужие дети бесят меня неимоверно. А школе не нужен второй «профессор Снейп», ненавидящий всех и вся. И я ушла оттуда.
Мы сошлись с тобой, когда мне стукнуло тридцать.
Моя чудесная девочка, мне было тридцать, и я была пуста, как треснувшая чашка, брошенная в пустыне, где никогда не было дождей.
И ты стала моим ливнем. Моим тропическим ураганом. Всеми моими штормами и бурями одновременно.
Я просто пришла к тебе однажды, чтобы помочь с ребёнком, пока Джордж был в командировке, а ты приболела. Я пришла к тебе целой, а ушла с половиной души.
Старая безработная глупая тётка… Как же ты смеялась над этими моими определениями. Ты говорила, что я спасла тебя от одиночества. От этого страшного одиночества вдвоём, которое было у тебя с мужем.
Ты по-французски картавила, мурлыкала, как кошка, и я готова была слушать тебя вечно. Просто сидеть рядом, просто смотреть на тебя.
Но тебе было мало этого. Ты не хотела дружить, ты хотела всего. Ты хотела меня.
Когда по улице мне навстречу идёт красивая парочка, как вы думаете, на кого я смотрю в первую очередь? Ну да, правильно.
Я не знаю, что чувствует мужчина, когда смотрит на понравившуюся девушку. Может быть, это что-то принципиально уникальное. И естественное, не то, что мои извращённые порывы. Но я знаю только то, что чувствую сама.
Желание прикасаться.
Пробовать на вкус гладкую кожу губ, шеи, ключиц…
Провести руками вдоль тела, крепко прижимая к коже ладони.
Обнимать за тонкую талию и прижимать так крепко, чтобы поняла — моя!
Мне кажется — это нормально. А мама говорит: виноват отец.
Когда мне было шесть, он ушёл из семьи к другой женщине. А мама так нервничала из-за этого, что у неё случился выкидыш. Она и не знала, что беременна, пока не потеряла ребёнка. Отец устыдился и вернулся. Но дочери — то есть мне — уже была, оказывается, нанесена неизбывная моральная травма. И вот, мол, с тех пор-то я мужчинам и не доверяю.
Да нет же!
Я просто не воспринимаю их всерьёз.
А если принимаю, то как соперников или агрессоров. Допустить какого-то чужого парня в моё личное пространство очень тяжело. Мама утверждает, что это — военное наследие, что нужно лечиться. Но так ведь было всегда!
Помню, Джинни мне ещё на шестом курсе твердила, что увлечение Ханной Эббот — чистой воды самовнушение, а парням я не доверяю из-за Рона (он как раз крутил с Лав-Лав), а девчонки кажутся мне приемлемой альтернативой.
Много вы знаете девчонок, которые спят с подружками, потому что понравившийся им мальчик предпочёл другую? Я — нет. К сожалению.
Близкие ищут причины: психология, даже психиатрия, но тело ведь не обманешь! Оно знает свои желания, нужно только их отпустить. Спустить с поводка и снять строгий ошейник.
И ты понимаешь, что именно аромат женской кожи и волос притягивает и дурманит. Что на семинаре ты смотришь на симпатичную соседку и думаешь не о продвинутой трансфигурации, а о — пардон! — о её сиськах. О том, что у неё чувствительная кожа, и засосы, если поставить их на шее, долго не сойдут. Тебе интересно, краснеет ли она всем телом, когда смущается. И какой у неё голос, когда она стонет…
Ах-ах-ах, но это же точно самовнушение. Это пройдёт.
Именно так и говорил Джордж своей неверной жене, когда я помогала ей собирать вещи, и мы, уменьшив чемоданы и подхватив на руки засыпающую Адель, уходили в ночь. А он всё кричал, как она пожалеет, что выбрала меня. Что это блажь и что я вообще могу ей дать?
А хуже всего было, когда он спрашивал её: «Помнишь, что ты говорила мне в нашу первую ночь? Что обещала?»
Может быть, кто-то другой, уводя девушку из семьи, радуется своей победе над соперником. Я в тот момент думала о том, кто следующий уведёт её у меня.
Ведь предавший однажды…
Я всё понимаю, правда, я же Гермиона Грейнджер — «самая умная ведьма столетия». Я всё понимаю… но остановиться уже не могу. В моём болиде отказали тормоза, и я теперь могу только мчаться вперёд, не разбирая дороги и молясь всем богам, чтобы трасса впереди была пуста. Я поняла, в чём разница между тем, чтобы разбиться в одиночку, и разбить чужую жизнь.
Моя вина, только моя.
Джордж знал о нас. Знал и молчал. Он мог и дальше жить вот так — почти втроём. А, может, просто выжидал, пока Габриэль надоест со мной. Ему удавалось не воспринимать меня, как конкурента, ну а я так не смогла. Такая вот я эгоистка.
Когда я поставила Габи перед фактом: «Или я, или он!», то была почти стопроцентно уверена, что она выберет его. Или возмутится: «Почему я вообще должна выбирать?»
А ты не должна, любовь моя. Я просто давала тебе шанс уйти и разбить наконец моё сердце. Точнее, разорвать в клочки, ведь оно же — мышца.
Я ждала этого с самого начала нашего безумного романа. Ведь женщины никогда не щадили меня, так с чего же тебе вести себя иначе?
Да я и заслужила это — за то, что сама никогда не жалела мужчин.
Мы расстались с Роном, и я убедила себя, что нормальная семья мне уже не светит. Я сублимировала свои материнские инстинкты в Хогвартсе, пока не поняла, что чужие дети бесят меня неимоверно. А школе не нужен второй «профессор Снейп», ненавидящий всех и вся. И я ушла оттуда.
Мы сошлись с тобой, когда мне стукнуло тридцать.
Моя чудесная девочка, мне было тридцать, и я была пуста, как треснувшая чашка, брошенная в пустыне, где никогда не было дождей.
И ты стала моим ливнем. Моим тропическим ураганом. Всеми моими штормами и бурями одновременно.
Я просто пришла к тебе однажды, чтобы помочь с ребёнком, пока Джордж был в командировке, а ты приболела. Я пришла к тебе целой, а ушла с половиной души.
Старая безработная глупая тётка… Как же ты смеялась над этими моими определениями. Ты говорила, что я спасла тебя от одиночества. От этого страшного одиночества вдвоём, которое было у тебя с мужем.
Ты по-французски картавила, мурлыкала, как кошка, и я готова была слушать тебя вечно. Просто сидеть рядом, просто смотреть на тебя.
Но тебе было мало этого. Ты не хотела дружить, ты хотела всего. Ты хотела меня.
Страница 3 из 4
