Под замком

Он до боли сжимал грудь, заставляя кричать и корчиться от боли, оглаживал талию, мял бёдра, раздвигал ноги. Каждое прикосновение отдавалось новой раной на сердце, отвращение в душе билось как зверь в клетке. Омерзение появлялось каждый раз когда, закрывая глаза, она видела его светлую улыбку. Мужчина порвал одежду, оставляя пачкаться на сырой земле. Спиной она чувствовалось, как насекомые ползают по ней. Стало жутко. Каждый раз девушка вздрагивала, мысль о том, что они заползут внутрь тела, подливала масло в огонь, вызывало рвоту. От каждого нового прикосновения страх оплетал всё больше. Беспомощность затуманивала разум, делала слабее, вскоре поднять руку, вновь начать сопротивляться было невозможно. Невыносимое понимание, чем все кончится, приказывало сломаться и абстрагироваться от реальности. Мужчина понял это и отпустил руки, теперь прикосновения, удары и поцелуи стали увереннее, активнее, отвратительнее. Каждый удар заставлял выдавать новый крик и болезненный стон. Губы потрескались, и во рту появился металлический привкус. По всему телу наливались синяки, красные отпечатки рук и полоски грязи с царапинами. Рвотный ком подкатил к горлу, но не выходил, голова закружилась, а в глазах начало двоиться. Только девушка почувствовала, что сейчас отключится ведь. Впервые чувство темноты и одиночества стало приятным. Чернота в глазах и дядя остановится.

Он прекратил, а темнота ушла, оставив в сознании.

Теперь было слышно в лесу только всхлипы девушки и хруст травы. Руки и ноги безвольно лежали на земле, но находили силы сжимать почву как спасательный круг, до крови вдавливая ногти в землю. Лизетт боялась сделать лишний вздох, лишнее движение, и она не убегала, не пыталась вернуться к народу, затеряться в толпе.

— «Прости»… — тихо сказал он, снимая рубашку и расстегивая ширинку.

Глаза расширились, и она почувствовала, как ноги нежно перекладывают на плечи. Он навис над окаменевшей от шока девушкой и жадно, кусая губы поцеловал. Она ожидала такого конца, но всё равно смириться не смогла. Лизетт вновь зашевелилась и упёрлась руками в грудь, пытаясь оттолкнуть. Не стоило. Мужчина в бешенстве сжал запястье и взял первый попавшийся камень. Удар. Душераздирающий крик. Хруст раздробленных костей, заставил птиц взмыть в воздух. Удар. Дядя с разъярённым выражение лица продолжал бить по руке, пока она не превратилась в кровавый обрубок. Все стало расплываться, а мысли уходить. Опора ускользала. Болевой порог.

Отдышавшись, он бросил камень и вернулся к изучению тела. Грохот от упавшего камня вызвал волну головной боли. Снова взгляд полный боли, скрывающийся за азартными искрами. Лизетт закрыла глаза, не желая видеть это. Не хочется видеть в его глазах метания, кажется, что ты сможешь его простить? Даже чувство чего-то мокрого и горячего проникающего в неё не заставило распахнуть слипшихся глаз. Она лишь сильнее застонала и захныкала. Девушка мысленно пыталась отстраниться от хлюпающих толчков и стонов насильника. Через пару минут он зарычал, и неприятная теплота разлилась в животе, скручивая его в узел.

Дядя отстранился и начал приводить себя в порядок. Шорох сзади, звук застегивающейся ширинки и краткий всхлип, поглаживание тонких холодных пальцев. Племянница теперь же безмолвно лежала и стеклянными глазами смотрела на краснеющее небо, прижимая ободранные пальцы к опухшим губам. Больше ей восход никогда не покажется красивым.

Просто убей, пожалуйста. Вот чего ты хочешь?

Мысли рассыпались, как стекло и осталась лишь темнота. Ноги были неприятно мокрые, и по ним до сих пор стекала багровая жидкость, на земле перемешивающаяся с белой. Мужчина надел на племянницу, как дети надевают на свои куклы остатки одежды, и помог встать, подпирая. Они медленно пошли к мосту. Лизетт осознавала, что он сбросит её в реку и больше её никто не увидит. Девушка искала в себе силы идти. Ей хотелось в воду и просто не пытаться всплыть.

— «Прости. Я не хочу оправдываться, но и идти в полной тишине не могу. Я схожу с ума, то, что сейчас произошло… я хотел сделать ещё в твоём детстве. Ты, наверное, не помнишь, но твоя мама точно. Даже не знаю как она тебя отпустила. Я тогда набросился на тебя в песочнице… просто ты была такая счастливая, невинная и милая… Я не мог устоять, да и алкоголь не способствовал хорошему мышлению… отвратительный человек, знаю. Твой отец с самого начала это знал и я убрал… его. Сжег дотла. Тебе, наверное, паршиво»… — он говорил, запинаясь, шёпотом, будто не хотел, чтобы она услышала. Она тоже не хотела, каждое слово отдавалось противоречивыми воспоминаниями.

Простить? Нет, это невозможно. Боль, которую он причинил, яд, который подарил сейчас, не может быть отпущено, забыто.

Они шагнули на холодные камни, по телу пробежала дрожь. Усмешка.

— «Как-то раз он даже присобачил меня к стене, поднимая далеко над полом, было страшно… а всё из-за чего, из-за того что ты мне дала кусок торта, а я тебя поцеловал, даже не в губы» — его плечи дрогнули. Дядя… нет, он ей никто… мужчина не смотрел девушке в глаза.