Фандом: Might and Magic. Семейная жизнь Сарета и Линны, проблемы отцов и детей, прежняя любовь, имеющая право на возвращение… Сама идея родилась однажды в качестве шутки и вдруг обрела вот такое воплощение. Возможно, эта версия событий нереальна, но почему бы не попробовать представить себе нечто подобное?
19 мин, 5 сек 7431
— Про речи почти угадал, — смеется она, — только они не обличительные. Он любит рассказывать, а я люблю слушать. Мы все время говорим, каждую ночь.
Так вот почему ты рано ложишься спать. Тебя никогда не нужно было загонять в постель, как других детей…
— А про мрачного вообще не угадал, ни чуточки. Мы знаешь как хохочем иногда! Он и сам все время что-нибудь смешное подмечает, и радуется, когда я шучу, а не говорит, как мама, что я болтаю глупости… Ох, пап, жаль, что ты не можешь его видеть, право, жаль! Он замечательный.
— Скажи, дочь моя, а паука у него на лбу нет? — я замираю в ожидании ответа.
— Какого паука? — ее глаза распахиваются, и с нее моментально слетает сон. — Ты, верно, тоже шутишь? Не ползают по нему никакие пауки, отчего тебе так подумалось?
— Шучу, дитя мое. Спи спокойно и передавай от меня привет своему приятелю.
— Ладно, — она поудобнее устраивается под одеялом и закрывает глаза, — передам, папа Сарет. Он, между прочим, меня тоже так называет.
— Как?
— «Дитя мое». Не знаю почему.
Сбитый с толку, я целую теплый лобик дочери. Кто бы ты ни был, таинственный друг, храни мою девочку. Хотя я догадываюсь, кто ты, замечательный, не мрачный и добрый человек, не произносящий обличительных речей. Тот самый, что теперь без паука.
«В нем нет более надобности. Все и так знают, кому я служу»…
— Ты уже взрослая девушка, и тебе пора подумать о достойной партии, — на сей раз Линна пытается быть помягче. Мы оба слегка постарели и, хотелось бы верить, чуть-чуть поумнели: я все эти годы «ходил почитать» по ночам, а Линна сражалась с дочерью и неоднократно вынуждена была признать поражение.
— Но я не хочу, матушка, — дочь тоже пытается сдерживаться, — я не могу связывать себя с человеком, которого не люблю, это ни мне, ни ему не принесет счастья. Разве такие браки не противны воле Асхи?
— Что? — Линна даже теряется на мгновение. — Воле Асхи? Кто внушил тебе эти мысли?
— Неважно, матушка. Или вы и теперь полагаете, что мои речи — вздор? — дочь смотрит на нее в упор, и лицо ее мрачно.
Кажется, я знаю этот взгляд. Судя по всему, Линна тоже узнаёт его, узнаёт — и бледнеет.
— Но кто… кто… — шепчет она чуть слышно. Дочь горделиво поднимает подбородок, точно героиня, ведомая на казнь:
— Тот, кто всегда со мною, матушка. В моих снах, в моей душе, в моем сердце.
— Ах, этот твой непонятный друг… Дочь моя, — Линна еще пытается сохранить лицо, — все эти годы мы с отцом закрывали глаза на твои фантазии и странности, но пойми, ты уже выросла.
— И поэтому должна поступить против совести?
— Да не против совести! — Линна взрывается. — Это сейчас ты идешь против долга, против здравого смысла, против устоев и традиций, наконец! Мне стыдно за тебя! Ты становишься обузой и позором для семьи, в нас и так тыкают пальцами из-за тебя, а теперь, когда хоть кто-то достойный обратил на тебя взор, ты, сумасшедшая, прикрываешься тем, кого придумала! Оставь эти бредни! Тебе нужна семья, нужен муж, а не вымышленный и весьма сомнительный герой, из-за которого тебя окончательно запишут в безумные!
— Вот как?! — дочь резко разворачивается. — Пусть так, матушка. Пусть лучше я буду безумной и с ним, чем такой же, как все, — и с вами!
Последняя фраза звучит как приговор. Хлопает дверь, и слышно, как девчонка сбегает по лестнице. Линна бессильно опускается в кресло и закрывает лицо руками.
— Сарет… Что же я наделала…
— Ты никогда не понимала ее, Линна, не желала понять, — сухо и сдержанно говорю я и останавливаюсь, увидев, что Линна плачет.
— Я… Я потеряла ее, Сарет. Потеряла собственную дочь… из-за кого? Я не знаю. Кто заморочил ей голову? Кто внушил ей все это? Говорит с мертвецами, вспоминает Асху… Некромантка какая-то выросла.
— А ты не догадываешься?
Линна медленно поднимает голову. Глаза у нее заплаканные, и мне становится жаль ее.
— Сарет… Нет, этого не может быть. Не может быть… Почему?! Как?! Неужели даже с того света он вторгается к нам, разрушает, убивает?! Убивает не только нас, но и нашу дочь! Ты понимаешь это? Что нам делать?!
— Не убивает, Линна, — тихо отвечаю я. — Если это и так, если это и правда он… Даже если это именно он… Неважно. Все эти годы тот, кто приходит к ней, бережет ее. Учит, защищает, поддерживает. Почему? Я не знаю. Вероятно, ее душа чем-то дорога ему. Но, думаю, он ничего не внушал ей. Я сам считаю, что такова ее природа — говорить с мертвыми, чувствовать их, направлять. Нам с тобой это неведомо, но прошу тебя, не ломай ее. Не навязывай ей этот брак и вообще никакие браки. Позволь ей быть самой собой, Линна, и прожить жизнь так, как предначертано. Пусть она делает то, для чего послана Асхой в этот мир.
— И ты туда же… — Линна содрогается. Некоторое время она сидит неподвижно, о чем-то размышляя, потом медленно кивает. — Хорошо, Сарет. Я подумаю, — она снова раздражается и, всплескивая руками, восклицает: — Что же ты сидишь, догони ты ее, в конце концов, она же убьется!
Так вот почему ты рано ложишься спать. Тебя никогда не нужно было загонять в постель, как других детей…
— А про мрачного вообще не угадал, ни чуточки. Мы знаешь как хохочем иногда! Он и сам все время что-нибудь смешное подмечает, и радуется, когда я шучу, а не говорит, как мама, что я болтаю глупости… Ох, пап, жаль, что ты не можешь его видеть, право, жаль! Он замечательный.
— Скажи, дочь моя, а паука у него на лбу нет? — я замираю в ожидании ответа.
— Какого паука? — ее глаза распахиваются, и с нее моментально слетает сон. — Ты, верно, тоже шутишь? Не ползают по нему никакие пауки, отчего тебе так подумалось?
— Шучу, дитя мое. Спи спокойно и передавай от меня привет своему приятелю.
— Ладно, — она поудобнее устраивается под одеялом и закрывает глаза, — передам, папа Сарет. Он, между прочим, меня тоже так называет.
— Как?
— «Дитя мое». Не знаю почему.
Сбитый с толку, я целую теплый лобик дочери. Кто бы ты ни был, таинственный друг, храни мою девочку. Хотя я догадываюсь, кто ты, замечательный, не мрачный и добрый человек, не произносящий обличительных речей. Тот самый, что теперь без паука.
«В нем нет более надобности. Все и так знают, кому я служу»…
— Ты уже взрослая девушка, и тебе пора подумать о достойной партии, — на сей раз Линна пытается быть помягче. Мы оба слегка постарели и, хотелось бы верить, чуть-чуть поумнели: я все эти годы «ходил почитать» по ночам, а Линна сражалась с дочерью и неоднократно вынуждена была признать поражение.
— Но я не хочу, матушка, — дочь тоже пытается сдерживаться, — я не могу связывать себя с человеком, которого не люблю, это ни мне, ни ему не принесет счастья. Разве такие браки не противны воле Асхи?
— Что? — Линна даже теряется на мгновение. — Воле Асхи? Кто внушил тебе эти мысли?
— Неважно, матушка. Или вы и теперь полагаете, что мои речи — вздор? — дочь смотрит на нее в упор, и лицо ее мрачно.
Кажется, я знаю этот взгляд. Судя по всему, Линна тоже узнаёт его, узнаёт — и бледнеет.
— Но кто… кто… — шепчет она чуть слышно. Дочь горделиво поднимает подбородок, точно героиня, ведомая на казнь:
— Тот, кто всегда со мною, матушка. В моих снах, в моей душе, в моем сердце.
— Ах, этот твой непонятный друг… Дочь моя, — Линна еще пытается сохранить лицо, — все эти годы мы с отцом закрывали глаза на твои фантазии и странности, но пойми, ты уже выросла.
— И поэтому должна поступить против совести?
— Да не против совести! — Линна взрывается. — Это сейчас ты идешь против долга, против здравого смысла, против устоев и традиций, наконец! Мне стыдно за тебя! Ты становишься обузой и позором для семьи, в нас и так тыкают пальцами из-за тебя, а теперь, когда хоть кто-то достойный обратил на тебя взор, ты, сумасшедшая, прикрываешься тем, кого придумала! Оставь эти бредни! Тебе нужна семья, нужен муж, а не вымышленный и весьма сомнительный герой, из-за которого тебя окончательно запишут в безумные!
— Вот как?! — дочь резко разворачивается. — Пусть так, матушка. Пусть лучше я буду безумной и с ним, чем такой же, как все, — и с вами!
Последняя фраза звучит как приговор. Хлопает дверь, и слышно, как девчонка сбегает по лестнице. Линна бессильно опускается в кресло и закрывает лицо руками.
— Сарет… Что же я наделала…
— Ты никогда не понимала ее, Линна, не желала понять, — сухо и сдержанно говорю я и останавливаюсь, увидев, что Линна плачет.
— Я… Я потеряла ее, Сарет. Потеряла собственную дочь… из-за кого? Я не знаю. Кто заморочил ей голову? Кто внушил ей все это? Говорит с мертвецами, вспоминает Асху… Некромантка какая-то выросла.
— А ты не догадываешься?
Линна медленно поднимает голову. Глаза у нее заплаканные, и мне становится жаль ее.
— Сарет… Нет, этого не может быть. Не может быть… Почему?! Как?! Неужели даже с того света он вторгается к нам, разрушает, убивает?! Убивает не только нас, но и нашу дочь! Ты понимаешь это? Что нам делать?!
— Не убивает, Линна, — тихо отвечаю я. — Если это и так, если это и правда он… Даже если это именно он… Неважно. Все эти годы тот, кто приходит к ней, бережет ее. Учит, защищает, поддерживает. Почему? Я не знаю. Вероятно, ее душа чем-то дорога ему. Но, думаю, он ничего не внушал ей. Я сам считаю, что такова ее природа — говорить с мертвыми, чувствовать их, направлять. Нам с тобой это неведомо, но прошу тебя, не ломай ее. Не навязывай ей этот брак и вообще никакие браки. Позволь ей быть самой собой, Линна, и прожить жизнь так, как предначертано. Пусть она делает то, для чего послана Асхой в этот мир.
— И ты туда же… — Линна содрогается. Некоторое время она сидит неподвижно, о чем-то размышляя, потом медленно кивает. — Хорошо, Сарет. Я подумаю, — она снова раздражается и, всплескивая руками, восклицает: — Что же ты сидишь, догони ты ее, в конце концов, она же убьется!
Страница 4 из 5
