«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
22 мин, 29 сек 5437
— Я подумаю над этим, — говорит мужчина, прикрывает череп тканью и выходит из фургона.
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
Макс и Борис, два молодых парня в тёмных костюмах, которые смотрятся на них чуждо, словно они первый раз надели такую одежду, поднимаются по лестнице старого дома. Длинные волосы парней забраны в хвост, лица украшает пирсинг, на запястьях браслеты из кожи и металла. Макс и Борис похожи на готов, которые облачились в деловые костюмы по особому случаю.
— Короче, этот мужик завёрнут на вампирской теме, — говорит парень, которого зовут Макс. — Это наша тема, братан! Мы должны получить эти роли!
— Чёрта с два он нас возьмёт… Нас и в эпизоды брать не хотят. Надо было хоть пирсинг снять. — Парень по имени Борис неуверенно щупает металлический шип под нижней губой.
— Да, нормально! Я ж говорю — наш человек, в теме! И шансы у нас нормальные. С ним больше никто работать не хочет. Говорят, что он извращенец…
— Извращенец? То есть он нас может… — Борис останавливается и смотрит возмущённо на Макса.
Макс тоже останавливается, оборачивается на приятеля, начинает смеяться.
— Да нет, не в том смысле. Он любит женское бельё носить… просто. Ну, то есть так говорят.
— А чего он живёт в такой трущобе? У него хоть бюджет есть? — спрашивает Борис.
— А это уже вторая причина. Гонорары у него мизерные. И это главное, почему у него никто сниматься не хочет. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам бы лишь засветиться нормально. Вдруг выгорит! Вдруг этот мужик реальный шедевр снимет? Я ж говорю, он одержимый. — Макс толкает приятеля в бок. — Ты только подумай, какие это нам перспективы откроет! Тогда уже и роли нормальные пойдут, и бабки!
— Угу. Или шлак снимет. «План 9 из космоса»… Нормальные фильмы на коленке не делаются… Минутку! Любит женское бельё, говоришь, носить? — Ага. А что? Вуд — культовый режиссёр! — Макс понимает, куда клонит Борис.
— Только поздно он культовым стал. Если это опять та же история, нам при жизни ни ролей, ни бабок не светит.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Он оставил на память свои сигареты… Ушёл в ночь, в дождь, растворился, потерялся… Шёл по лужам, по отражённой в воде лунной дорожке, даже не нарушая её зыбкую форму шагами, словно сам невесомый, бесплотный, словно шёл по воде, как по стеклу… Фонари не горели почти, может, один-два-три слабо, несмело мерцали так высоко над мостовой, что их свет рассеивался, становился облачком золотистой пыльцы, ничего толком не освещая, и был бесполезен для путника, и перхотью падал, но локоны оставались чёрными, как смола, — на них играли блики лунного света… Фотография была, наверное, ещё не изобретена, да никому бы и в голову не пришло его фотографировать — этого парня с гривой чёрных волос — при таком плохом освещении, да ещё и в дождь, что никакая вспышка не возьмёт — его, одинокого путника. Образ исчезает, образ растворяется в сизой мороси в лабиринте глухих каменных переулков…
Шёл он, понурив голову, но не потому, что не мог расправить плечи, а просто незачем, не перед кем быть крутым, классным, показывать косую сажень в плечах, не перед кем быть… Вампиры не живут, они просто est. Не-диалогичный разговор — повеление, приказание, волеизъявление… констатация [limit]. Приговор и приз: ты отпечатан на серебряной амальгаме времени. В ответ — хрип простуженных лёгких, густой кашель, жирная рыжая мокрота упала на сырой чёрный тротуар — тротуар скользкий, мокрота плюхнулась, шлёпнулась, потекла, разошлась кляксой — какая мерзость, какая безвкусица, просто треш — вопиющее издевательство над готической эстетикой! — совершенно не в тему, вырезать это из кадра, немедленно! — срочно нужна цифровая обработка.
— И чтобы больше никаких ляпов! — кричит режиссёр. — Нечего здесь харкать, бросать окурки, стаканчики и сигаретные пачки! Все, кто не задействован в сцене, прочь с площадки! Это же начало девятнадцатого века! Чёрт, всё усеяно сигаретными фильтрами…
— Ладно, шеф, не горячитесь, сейчас всё уберут…
— Ишь разорался! Тоже мне Нил Джордан…
— Рабочие! Где рабочие! Подготовьте площадку к дублю!
Разнорабочие в сторонке курят, язвят в адрес истеричного режиссёра в несвежем кашемировом свитере. Всё заволакивает сигаретный дым. Кто-то тушит окурок о правый верхний угол кадра, ожог разрастается пузырящимися лопающимися волдырями, пожирая изображение.
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
Макс и Борис, два молодых парня в тёмных костюмах, которые смотрятся на них чуждо, словно они первый раз надели такую одежду, поднимаются по лестнице старого дома. Длинные волосы парней забраны в хвост, лица украшает пирсинг, на запястьях браслеты из кожи и металла. Макс и Борис похожи на готов, которые облачились в деловые костюмы по особому случаю.
— Короче, этот мужик завёрнут на вампирской теме, — говорит парень, которого зовут Макс. — Это наша тема, братан! Мы должны получить эти роли!
— Чёрта с два он нас возьмёт… Нас и в эпизоды брать не хотят. Надо было хоть пирсинг снять. — Парень по имени Борис неуверенно щупает металлический шип под нижней губой.
— Да, нормально! Я ж говорю — наш человек, в теме! И шансы у нас нормальные. С ним больше никто работать не хочет. Говорят, что он извращенец…
— Извращенец? То есть он нас может… — Борис останавливается и смотрит возмущённо на Макса.
Макс тоже останавливается, оборачивается на приятеля, начинает смеяться.
— Да нет, не в том смысле. Он любит женское бельё носить… просто. Ну, то есть так говорят.
— А чего он живёт в такой трущобе? У него хоть бюджет есть? — спрашивает Борис.
— А это уже вторая причина. Гонорары у него мизерные. И это главное, почему у него никто сниматься не хочет. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам бы лишь засветиться нормально. Вдруг выгорит! Вдруг этот мужик реальный шедевр снимет? Я ж говорю, он одержимый. — Макс толкает приятеля в бок. — Ты только подумай, какие это нам перспективы откроет! Тогда уже и роли нормальные пойдут, и бабки!
— Угу. Или шлак снимет. «План 9 из космоса»… Нормальные фильмы на коленке не делаются… Минутку! Любит женское бельё, говоришь, носить? — Ага. А что? Вуд — культовый режиссёр! — Макс понимает, куда клонит Борис.
— Только поздно он культовым стал. Если это опять та же история, нам при жизни ни ролей, ни бабок не светит.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Он оставил на память свои сигареты… Ушёл в ночь, в дождь, растворился, потерялся… Шёл по лужам, по отражённой в воде лунной дорожке, даже не нарушая её зыбкую форму шагами, словно сам невесомый, бесплотный, словно шёл по воде, как по стеклу… Фонари не горели почти, может, один-два-три слабо, несмело мерцали так высоко над мостовой, что их свет рассеивался, становился облачком золотистой пыльцы, ничего толком не освещая, и был бесполезен для путника, и перхотью падал, но локоны оставались чёрными, как смола, — на них играли блики лунного света… Фотография была, наверное, ещё не изобретена, да никому бы и в голову не пришло его фотографировать — этого парня с гривой чёрных волос — при таком плохом освещении, да ещё и в дождь, что никакая вспышка не возьмёт — его, одинокого путника. Образ исчезает, образ растворяется в сизой мороси в лабиринте глухих каменных переулков…
Шёл он, понурив голову, но не потому, что не мог расправить плечи, а просто незачем, не перед кем быть крутым, классным, показывать косую сажень в плечах, не перед кем быть… Вампиры не живут, они просто est. Не-диалогичный разговор — повеление, приказание, волеизъявление… констатация [limit]. Приговор и приз: ты отпечатан на серебряной амальгаме времени. В ответ — хрип простуженных лёгких, густой кашель, жирная рыжая мокрота упала на сырой чёрный тротуар — тротуар скользкий, мокрота плюхнулась, шлёпнулась, потекла, разошлась кляксой — какая мерзость, какая безвкусица, просто треш — вопиющее издевательство над готической эстетикой! — совершенно не в тему, вырезать это из кадра, немедленно! — срочно нужна цифровая обработка.
— И чтобы больше никаких ляпов! — кричит режиссёр. — Нечего здесь харкать, бросать окурки, стаканчики и сигаретные пачки! Все, кто не задействован в сцене, прочь с площадки! Это же начало девятнадцатого века! Чёрт, всё усеяно сигаретными фильтрами…
— Ладно, шеф, не горячитесь, сейчас всё уберут…
— Ишь разорался! Тоже мне Нил Джордан…
— Рабочие! Где рабочие! Подготовьте площадку к дублю!
Разнорабочие в сторонке курят, язвят в адрес истеричного режиссёра в несвежем кашемировом свитере. Всё заволакивает сигаретный дым. Кто-то тушит окурок о правый верхний угол кадра, ожог разрастается пузырящимися лопающимися волдырями, пожирая изображение.
Страница 2 из 7
