«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
22 мин, 29 сек 5438
Шёл он, понурив голову, мог расправить плечи, но ему было наплевать. Вампиры не живут, они просто есть, как зубастая (сырое тесто) луна в небе, закат — сырое мясо. Не-диалогичный разговор — повеление… констатация как предел холода неотвратимости, неумолимости, существование, к которому нет никакого желания, но гибель страшна! — между Сциллой и Харибдой: и жить не умеет, и сдохнуть не может. А в ответ лишь хрип, сопение, презрительный плевок сквозь зубы, мотнул головой, гривой волос: «А мне наплевать, кто там и что приказал, кто играет или думает, что играет обстоятельствами! Жизнь играет в вас, но уже не в меня… больше не в меня! И мне плевать на все обстоятельства! Плевать на то, что стало и что из этого следует, или последует, по мнению того, кто думает, планирует… Мне уже наплевать на причины и на истоки причин. Ведь я теперь — легче воды! Всё застыло, сложилось в кристалл. В ячейках его решётки — всё как есть, и это единственное, что имеет значение! Пепельница — это просто пепельница, прах к праху…».
Куда можно уйти по отражённой в лужах лунной дорожке? Только туда, где нет отражений, в мир на границе яви и вымысла, где предмет и представление о предмете имеют равную значимость и не имеют никакого значения [limit → 0]. Так что, я думаю, он попал туда, — мой друг, ушедший тёмной, дождливой ночью прочь. Я сохранил его сигареты.
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… и не верят, что можно знать. Столетия за столетиями вопросы снимались и превращались в голые факты. В фактах нет никакого тайного смысла, они похожи на булыжники мостовой, по которой он уходил той ночью — он просто шёл по ним, не обращая на них внимания. А если бы обратил, разве булыжники стали бы другими, разве факты изменились бы? Нет.
— Всё, снято! Переходим к съёмкам на набережной.
— Шеф, тут этот… — Горбатый помощник нерешительно стоит в сторонке, теребит волосатую бородавку на подбородке.
— Кто? — Ну, актёр этот, который играет второго…
— Что с ним? — Кажется, заболел. Лихорадит его конкретно, бледный весь. Может, ему скорую? — Дайте ему… — режиссёр роется в своей личной походной аптечке, — тут есть у меня кое-что. — Достаёт пару ампул. — Это и мёртвого поднимет! Отснимем сцену, а потом хоть скорую, хоть кол осиновый в него забейте на всякий случай…
Он пришёл к мутным водам Ахеронта. Перевозчика на месте не оказалось. Значит, его и не будет, потому что он либо есть (всегда, здесь и сейчас, на берегу), либо его нет вообще (никогда и нигде), — так рассудил…
Мутные воды Ахеронта и больше ничего. В них тонет сущее — всё, что доступно для восприятия, — безразлично, насколько оно реально. Дальше, за рекой, ничего не было, здесь находился предел его фантазии, а другие версии его не устраивали [limit = 0]. Вдоль берега кое-где бродили «невидные». По каким причинам они тоже не встретили Перевозчика — неизвестно (может, по тем же?). В любом случае возвращаться в начало и начинать заново не хотелось. Другие версии не гарантируют успеха или хотя бы удовлетворения. Перебирать их можно вечно, а возвращаться к пройденному — дурная привычка. Только раки пятятся назад — так рассудил…
(Волк и собака завыли на луну. Раки, пятясь, выползают из реки, заполняют всю набережную. Он стоит посреди груды больших влажно-серых копошащихся раков. Вдалеке за рекой он различает в тумане проявляющиеся контуры двух сторожевых башен. Кадр застывает, превращается в старый дагерротип на серебряно-ртутной амальгаме. Дагерротипная карточка у него в руке. Он рассматривает её какое-то время, затем выбрасывает. Голая набережная в ночном тумане… )
Перевозчика на месте не оказалось, и он бесцельно побрёл вдоль берега, так же, как остальные «невидные». Чертовски хотелось курить…
— Чертовски хочется курить, — бурчит режиссёр, отвлекаясь от просмотра отснятого материала, и хлопает себя по карманам. Из кармана выпадает старый дагерротипный снимок. Режиссёр его поднимает, но не успевает рассмотреть, его отвлекает горбун-помощник. Он услужливо спрашивает:
— Оставили сигареты в фургоне, шеф? Мне сбегать? — Нет, Игорь, я лучше сам схожу.
Внезапно режиссёр о чём-то задумывается, внимательно смотрит на горбуна и спрашивает:
— А тебя правда Игорь зовут?
Происходит короткое замыкание, осветительное оборудование на площадке взрывается, фонтанирует искрами. Свет гаснет.
Флэшбэк. Имитация скудно обставленной комнаты. Сепия старой плёнки. Интерьер. Клубятся пыль и сигаретный дым. Нервный измождённый мужчина в кашемировом свитере за обшарпанным шатким столом. Застарелый шрам. Всё ещё курит одну за одной сигареты. Шею мужчины пересекает проволочная петля карниза, пепельниц, грязных чашек, пустых блистеров из-под таблеток от кашля и обезболивающего. Петля старого времени резко затягивается, голова мужчины падает на стол и останавливается, вращая глазами. Кровь заливает ворох версий отпечатанных и со множеством правок рукописных страниц…
Куда можно уйти по отражённой в лужах лунной дорожке? Только туда, где нет отражений, в мир на границе яви и вымысла, где предмет и представление о предмете имеют равную значимость и не имеют никакого значения [limit → 0]. Так что, я думаю, он попал туда, — мой друг, ушедший тёмной, дождливой ночью прочь. Я сохранил его сигареты.
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… и не верят, что можно знать. Столетия за столетиями вопросы снимались и превращались в голые факты. В фактах нет никакого тайного смысла, они похожи на булыжники мостовой, по которой он уходил той ночью — он просто шёл по ним, не обращая на них внимания. А если бы обратил, разве булыжники стали бы другими, разве факты изменились бы? Нет.
— Всё, снято! Переходим к съёмкам на набережной.
— Шеф, тут этот… — Горбатый помощник нерешительно стоит в сторонке, теребит волосатую бородавку на подбородке.
— Кто? — Ну, актёр этот, который играет второго…
— Что с ним? — Кажется, заболел. Лихорадит его конкретно, бледный весь. Может, ему скорую? — Дайте ему… — режиссёр роется в своей личной походной аптечке, — тут есть у меня кое-что. — Достаёт пару ампул. — Это и мёртвого поднимет! Отснимем сцену, а потом хоть скорую, хоть кол осиновый в него забейте на всякий случай…
Он пришёл к мутным водам Ахеронта. Перевозчика на месте не оказалось. Значит, его и не будет, потому что он либо есть (всегда, здесь и сейчас, на берегу), либо его нет вообще (никогда и нигде), — так рассудил…
Мутные воды Ахеронта и больше ничего. В них тонет сущее — всё, что доступно для восприятия, — безразлично, насколько оно реально. Дальше, за рекой, ничего не было, здесь находился предел его фантазии, а другие версии его не устраивали [limit = 0]. Вдоль берега кое-где бродили «невидные». По каким причинам они тоже не встретили Перевозчика — неизвестно (может, по тем же?). В любом случае возвращаться в начало и начинать заново не хотелось. Другие версии не гарантируют успеха или хотя бы удовлетворения. Перебирать их можно вечно, а возвращаться к пройденному — дурная привычка. Только раки пятятся назад — так рассудил…
(Волк и собака завыли на луну. Раки, пятясь, выползают из реки, заполняют всю набережную. Он стоит посреди груды больших влажно-серых копошащихся раков. Вдалеке за рекой он различает в тумане проявляющиеся контуры двух сторожевых башен. Кадр застывает, превращается в старый дагерротип на серебряно-ртутной амальгаме. Дагерротипная карточка у него в руке. Он рассматривает её какое-то время, затем выбрасывает. Голая набережная в ночном тумане… )
Перевозчика на месте не оказалось, и он бесцельно побрёл вдоль берега, так же, как остальные «невидные». Чертовски хотелось курить…
— Чертовски хочется курить, — бурчит режиссёр, отвлекаясь от просмотра отснятого материала, и хлопает себя по карманам. Из кармана выпадает старый дагерротипный снимок. Режиссёр его поднимает, но не успевает рассмотреть, его отвлекает горбун-помощник. Он услужливо спрашивает:
— Оставили сигареты в фургоне, шеф? Мне сбегать? — Нет, Игорь, я лучше сам схожу.
Внезапно режиссёр о чём-то задумывается, внимательно смотрит на горбуна и спрашивает:
— А тебя правда Игорь зовут?
Происходит короткое замыкание, осветительное оборудование на площадке взрывается, фонтанирует искрами. Свет гаснет.
Флэшбэк. Имитация скудно обставленной комнаты. Сепия старой плёнки. Интерьер. Клубятся пыль и сигаретный дым. Нервный измождённый мужчина в кашемировом свитере за обшарпанным шатким столом. Застарелый шрам. Всё ещё курит одну за одной сигареты. Шею мужчины пересекает проволочная петля карниза, пепельниц, грязных чашек, пустых блистеров из-под таблеток от кашля и обезболивающего. Петля старого времени резко затягивается, голова мужчины падает на стол и останавливается, вращая глазами. Кровь заливает ворох версий отпечатанных и со множеством правок рукописных страниц…
Страница 3 из 7
