Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21009
Затем голова отправлялась на операционный стол — там уже безраздельно царствовал Янмин. В левой руке он держал обыкновенную кисть, которой обычно гримируют трупы перед похоронами, правой же, одетой в тонкую, массажную перчатку, набирал жир из большой банки и легкими, ласкающими движениями обмазывал эти жиром лицо, после чего опускал кисточку в другую банку — с выравнивающей жидкостью и водил по лицу повторно, но уже быстро и довольно небрежно. Какие всё-таки потрясающие умные руки у этого Янмина — подумал я тогда впервые: как быстро и красиво они делают свое дело! Я бы, наверное, поручи он эту работу мне, возился бы с каждой головой по часу, а то и по два, испытывал бы страх, может быть, отвращение, а Янмину, кажется, совсем незнакомы эти чувства. Он так низко наклонялся к каждому мертвому лицу, так пристально вглядывался, точно смотрел в воды быстрой, многоводной реки и хотел увидеть дно! При этом он нисколько не выглядел угнетенным и даже, кажется, мурлыкал какую-то модную песенку! Мы же с Пан Дином в первый день, признаться, чувствовали себя хуже некуда — через каждые два десятка голов бегали сбрызнуть лицо холодной водой, а через полторы сотни буквально падали с ног от усталости, и Янмин велел нам убираться восвояси и ложиться спать. Обработав уже описанным мною способом десять лиц, Янмин собственноручно наносил на них глину, наотрез отказавшись даже близко подпускать гончаров к своему рабочему столу. После этого головы отправлялись в специально устроенное для них помещение — без мышей и сквозняков — там им предстояло находиться двое суток, до того самого момента, пока глина окончательно не высохнет, а Янмин тут же брался за следующие.
Сколько еще голов, уже без нашего участия, обработал в первый день этот неугомонный человек — я не знаю, но думаю, что не один и не два десятка, поскольку в свою комнату он вернулся затемно — я слышал его тяжелые, усталые шаги. На второй и на третий день мы с Пан Дином уже вовсю помогали Янмину наносить жир и глину, поскольку погода неожиданно испортилась — наступили чрезвычайно жаркие, душные дни — и по этой причине мертвые головы принялись разлагаться быстрее, чем мы ожидали — почти из всех необработанных корзин появился трупный запах, а из нескольких даже просачивалась розоватая жидкость — явный признак гниения. Янмин заявил нам тогда: «Дураки, если остальные фрукты тоже потекут, считайте, что все пропало»… И мы с Пан Дином принялись за дело, хотя это и оказалось совсем непросто, особенно почему-то для меня, хотя именно я раньше имел дело с глиной, изготовляя «близнецов» в бытность свою мастером«дела молчания».
Пан Дин такого опыта не имел, но он как-то быстро втянулся в работу, и вскоре глиняные лица у него стали получаться почти такие же красивые и похожие на живые, как и у Янмина. У меня же дела поначалу шли совсем плохо: проклятая глина липла к пальцам и ни за что не хотела ложиться ровно, жир растекался, — когда же я пытался яростно втирать его в мертвую кожу, вдруг открывался рот и вываливался наружу распухший язык — ну и все остальное в этом же духе. Янмин подошел ко мне, посмотрел на то, как я мучаюсь, запихивая огромный язык в неподвижный рот, вздохнул и сказал одну фразу, которая перевернула во мне все:
«Представьте себе, что всю жизнь безответно любили этого человека, а теперь, когда он умер, перед Вами его лицо… Просто погладьте его… Все Ваши муки — оттого, что вы боитесь мертвых, хотя и не отдаете себе в этом отчета»… Я невольно последовал данному мне совету (странное дело, но это оказалось совсем нетрудно), и вскоре почувствовал, что в момент прикосновения к трупной коже мои быстро движущиеся пальцы образуют… ну, как бы единое целое с этой самой кожей, с пристойно закрытыми (или даже открытыми), ужасными, остановившимися, глазами, молодым, часто очень красивым ртом. В такие моменты я чувствовал необыкновенную легкость во всем теле и мягкую, веселую скорбь — точно все эти люди и впрямь были когда-то моими возлюбленными, а теперь я работаю и валюсь с ног от усталости для того, чтобы они вновь сделались живыми… или хотя бы перестали быть мертвыми. Глина, как по волшебству, стала ложиться ровно, и маски выходили теперь куда более изящными, чем раньше.
Сколько еще голов, уже без нашего участия, обработал в первый день этот неугомонный человек — я не знаю, но думаю, что не один и не два десятка, поскольку в свою комнату он вернулся затемно — я слышал его тяжелые, усталые шаги. На второй и на третий день мы с Пан Дином уже вовсю помогали Янмину наносить жир и глину, поскольку погода неожиданно испортилась — наступили чрезвычайно жаркие, душные дни — и по этой причине мертвые головы принялись разлагаться быстрее, чем мы ожидали — почти из всех необработанных корзин появился трупный запах, а из нескольких даже просачивалась розоватая жидкость — явный признак гниения. Янмин заявил нам тогда: «Дураки, если остальные фрукты тоже потекут, считайте, что все пропало»… И мы с Пан Дином принялись за дело, хотя это и оказалось совсем непросто, особенно почему-то для меня, хотя именно я раньше имел дело с глиной, изготовляя «близнецов» в бытность свою мастером«дела молчания».
Пан Дин такого опыта не имел, но он как-то быстро втянулся в работу, и вскоре глиняные лица у него стали получаться почти такие же красивые и похожие на живые, как и у Янмина. У меня же дела поначалу шли совсем плохо: проклятая глина липла к пальцам и ни за что не хотела ложиться ровно, жир растекался, — когда же я пытался яростно втирать его в мертвую кожу, вдруг открывался рот и вываливался наружу распухший язык — ну и все остальное в этом же духе. Янмин подошел ко мне, посмотрел на то, как я мучаюсь, запихивая огромный язык в неподвижный рот, вздохнул и сказал одну фразу, которая перевернула во мне все:
«Представьте себе, что всю жизнь безответно любили этого человека, а теперь, когда он умер, перед Вами его лицо… Просто погладьте его… Все Ваши муки — оттого, что вы боитесь мертвых, хотя и не отдаете себе в этом отчета»… Я невольно последовал данному мне совету (странное дело, но это оказалось совсем нетрудно), и вскоре почувствовал, что в момент прикосновения к трупной коже мои быстро движущиеся пальцы образуют… ну, как бы единое целое с этой самой кожей, с пристойно закрытыми (или даже открытыми), ужасными, остановившимися, глазами, молодым, часто очень красивым ртом. В такие моменты я чувствовал необыкновенную легкость во всем теле и мягкую, веселую скорбь — точно все эти люди и впрямь были когда-то моими возлюбленными, а теперь я работаю и валюсь с ног от усталости для того, чтобы они вновь сделались живыми… или хотя бы перестали быть мертвыми. Глина, как по волшебству, стала ложиться ровно, и маски выходили теперь куда более изящными, чем раньше.
Страница 108 из 118
