Похороны зеркала

Янмин подошел, посмотрел — и одобрительно кивнул головой. Удивительно, куда девалась моя недавняя неприязнь к этому человеку? Стоило мне увидеть его за работой — как она исчезла бесследно, и теперь я порой даже восхищаюсь им — правда не так слепо и по-юношески, как Пан Дин, но все-таки восхищение мое вполне искреннее. Пан Дина же, судя по всему, тяготило его занятие, и, если говорить правду, я не очень понимал, что с ним происходит, отчего его лицо делается таким страдальческим как раз в те минуты, когда очередная маска закончена и видно, что она прекрасно удалась. При этом он-то как раз совершенно явно не боится мертвых и не испытывает отвращения к ним: Я один раз видел, как он, слегка всхлипывая, гладил указательным пальцем волосы на одной из только что извлеченных голов — ничем не примечательной, к тому же, изрядно покрытой запекшейся кровью. Янмин общается с Пан Дином кратко, отрывистыми рабочими фразами, по всей вероятности, ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает? С масками надо поспешать: на коже многих лиц уже отчетливо проступили трупные пятна…

По-прежнему возимся с масками — устали ужасно. Собственно, сами маски уже готовы: сняты с мертвых лиц и лежат в специальном хранилище, на длинных рядах деревянных полок, но труду нашему конца-края не видно. Интересно, как идут дела в других мастерских? У нас, по крайней мере, есть Янмин, а второго такого человека сыскать, я думаю, нелегкий труд, даже для самого Шихуанди. Многое меня раздражает… Для такой работы уже нужны не мастера «дела молчания», а порядочная горсть писарей, поскольку составлять реестры и класть под каждую маску краткое описание, кому она принадлежит, номер ряда и места, и все в этом роде, — труд непривычный и выматывающий душу. Но делать нечего: придется тащить и эту ношу! Вчера снова ездили на «поле сомкнутых век» за глиной: до этого как-то упускали из виду, что предстоит еще вылепить сами головы. Я заикнулся, было, о том, что хорошо бы для лепки голов пригласить гончаров, но Янмин накричал на меня и сказал, что ни один человек не подойдет теперь к нашей армии до тех пор, пока она не будет готова окончательно. Что ж, значит, будем лепить головы сами — боюсь только, что это благородное дело займет чертову пропасть времени, но, с другой стороны, куда нам спешить теперь, когда мертвые головы, наконец, закопаны и даже трупный запах, стойко реявший вокруг нас еще несколько следующих дней, наконец, рассеялся?

И, удивительное дело, сразу после того, как он рассеялся, меня стали одолевать корыстные мысли, с которыми я ничего не могу поделать: мысль ведь не собака, чтоб пнуть ее ногой и прогнать прочь. Я начал постоянно думать о вещах, кощунственных для монаха: о награде, деньгах, о том, что перепадет лично мне за мое участие в этом нелегком деле. Янмин вот получил должность хранителя армии — и теперь, вероятно, будет купаться в деньгах, Пан Дин… ну, Пан Дин молод, у него все впереди, да и Шихуанди явно благоволит к нему — во время своего последнего приезда сюда Повелитель ни с кем не разговаривал столько, сколько с этим талантливым мальчиком, даже с Янмином — а снискать в таком юном возрасте расположение Императора — это, знаете ли, не шутка… Говорят, даже гончары, лепившие фигуры, получили по огромному слитку золота… А я? После того, как все закончится, мне придется возвращаться в монастырь, где, откровенно говоря, после неудачи с костями отшельников делать больше нечего.

Что же я хочу? Денег, золота? Все это, конечно, не помешало бы, но жизнь так быстротечна, а я и без того не беден — и вряд ли успею истратить даже то, что имею сейчас. Вот если бы… Я не помню, в какой момент мне пришла в голову счастливая мысль — обратиться за помощью к Янмину — но мысль эта прочно овладела моим сознанием. А что здесь, собственно, такого? Я же изрядно помог им всем — и Янмину в том числе. Да и что ему стоит разок-другой наведаться в монастырь и попытаться разговорить мертвых отшельников? Если уж на то пошло, я могу и заплатить за услугу, хотя, мне кажется, он мог бы помочь и даром: я ведь не брал денег за работу с армией. Иногда сознание приказывает мне: приди в себя! Янмин не станет для тебя ничего делать! Но я в ответ приказываю ему (то есть — сознанию) заткнуться и ищу подходящий случай для разговора с Янмином. Но его не находится, а тут еще целый день эта ужасная работа с реестрами…

Поговорил, наконец, откровенно с Пан Дином — бедный мальчик, он в полном смятении!

Почему-то считает себя убийцей (это из-за армии!) и жалуется на тяжелые предчувствия — все это можно объяснить тем напряженным трудом, что выпал на нашу долю. Ничего, лепить из глины все-таки легче, чем обмазывать глиной мертвые головы — так что Пан Дин еще успеет соскучиться без острых ощущений…