Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21015
— Да он же у нас знаменитость: никто во всем Китае не умеет так мастерски разговаривать с оживленными мертвецами… Этот Ю Лун богат… — тут Янмин сделал паузу и поправился: — был богат, а ведь родился нищим.
Я заспорил:
— Ну и что? «Дело молчания» — доходное ремесло. Я, например, тоже родился нищим…
Янмин поморщился, как от зубной боли:
— «Я, я»… Что у Вас за дурацкая привычка все разговоры переводить на себя? Ю Лун разбогател благодаря тому, что угрожал мертвым — позором, оглаской их неприглядных поступков, осквернением могилы, наконец. Думаете, зачем он стал раскапывать головы?
Я ответил с готовностью:
— Потому что свихнулся от переутомления — неужели непонятно?
Мой собеседник ухмыльнулся:
— Да нет, он совершенно нормален — вчера ночью у меня было время в этом убедиться. А притворялся он для того, чтобы напугать вас, простаков. Ну и чтобы избежать наказания, конечно. Вы же прекрасно видели: заметив меня, он перестал дурачиться — понял, что не имеет смысла.
На это возразить было нечего: я, действительно, видел вчера ночью, как Ю Лун за одну минуту превратился в нормального человека.
— Выходит… Он раскопал голову, чтоб выпытать какие-то сведения? Но я никогда не слышал, чтобы головы оживляли отдельно от туловища.
Янмин нервно дернул правым уголком рта:
— Представьте себе — и я не слышал. И вряд ли это вообще возможно — иначе, будьте уверены, голова заговорила бы у него уже через несколько минут: в этих делах он профессионал, знает способы. А подвела Ю Луна обыкновенная жадность — подумал, вероятно: а вдруг что-нибудь да выйдет? Все-таки такая добыча… Я, между прочим, почти наверняка знал с того дня, как зарыли головы, что этот Ю Лун решится на что-то подобное. Даже говорил ему: не вздумай! Вот видите — не послушал…
В это время к Янмину подошли двое — Пан Дин и еще какой-то незнакомый тип — и он повернулся к ним. Пан Дин, по-прежнему, грустит. Сегодня у меня в первый раз за все это время оказалось в распоряжении немного свободного времени — и я не знал, что с ним делать. Так бывает всегда во время напряженной работы: ждешь, ждешь свободной минутки — а как только ее получаешь, то тратишь глупо и бесцельно. Я смастерил бумажного змея и спрятал его под свою походную койку…
Сегодня решился спросить Янмина о Пан Дине, но тот лишь отшутился в ответ. Сказал, что мальчишка впадает в блажь из-за того, что втрескался в какого-нибудь глиняного лучника, маску которого сам же изготовил. Я угодливо засмеялся — и тут же устыдился своего смеха. Заметил только, что, может быть, «дело молчания» вообще не для Пан Дина: в конце концов, из этого мальчика мог бы выйти прекрасный изобретатель, или, на худой конец, неплохой врач. У Янмина вдруг засверкали глаза. Он вдруг перешел со мной на«ты». Он заговорил быстро, горячо: «То, чем мы сейчас занимаемся, дорогой мой Чан, это не» дело молчания«, это — искусство! — И, вероятно, увидев непонимание на моем лице, объяснил: —» Дело молчания«— обычное прикладное ремесло, оно не лучше и не хуже сотен других существующих ремесел, но превратить ремесло в искусство может лишь настоящий художник, творец… Мы создали нашу армию из праха, разлагающихся тел и скользких черепов — из всей этой никуда не годной дряни мы создали бессмертное произведение, равного которому нет и не будет за всю историю человечества — можешь мне поверить!»
Ты посмотри, как восхитительны эти лица, которые еще какой-то паршивый месяц назад были обыкновенной глиной! Мы сняли их с мерзких, вонючих голов считанные дни назад, а ведь между этими гниющими головами и нашим прекрасным творением — века, огромные расстояния, сила человеческого разума и таланта! Любые возражения по поводу того, что нам пришлось прервать жизнь ради смерти — позорны и недостойны настоящего художника! Мы прервали жизнь не ради смерти, а ради бессмертия — помни это! А маленький дурачок Пан Дин — не творец, если думает о таких мелочах. Он — гончар, жалеющий глины, портной, который не втыкает иголку в ткань, из-за того, что боится сделать ей больно… Я окончательно разочаровался в нем«… Я молчал, подавленный этой высокопарной речью, хотя, признаться, у меня тотчас появилось некоторое сомнение в ее искренности: так неестественно громко и отчетливо обычно говорят люди, которые чего-то бояться и желают подавить свой страх — так разговаривают мальчишки на кладбище или убийцы, проезжающие неподалеку от спрятанного ими тела убитого. Но раздумывать о том, чего же боится Янмин, времени не было: кажется, наступил подходящий момент. И я решился. Все время, пока я ( довольно сбивчиво) излагал свою просьбу, Янмин пристально и неподвижно смотрел мне в переносицу, точно хотел своим пронзительным взглядом проделать в ней дырку. Долго молчал. Потом сказал — неожиданно просто и с какой-то теплой грустью:»
— Я не могу тебе помочь, Чан… Не могу — поверь мне. Отшельники обычно не хотят разговаривать с такими, как ты, и уж, тем более, с такими, как я.
— Почему? — удивленно спросил я.
Янмин смахнул капельку пота с крупного, смуглого лба.
Я заспорил:
— Ну и что? «Дело молчания» — доходное ремесло. Я, например, тоже родился нищим…
Янмин поморщился, как от зубной боли:
— «Я, я»… Что у Вас за дурацкая привычка все разговоры переводить на себя? Ю Лун разбогател благодаря тому, что угрожал мертвым — позором, оглаской их неприглядных поступков, осквернением могилы, наконец. Думаете, зачем он стал раскапывать головы?
Я ответил с готовностью:
— Потому что свихнулся от переутомления — неужели непонятно?
Мой собеседник ухмыльнулся:
— Да нет, он совершенно нормален — вчера ночью у меня было время в этом убедиться. А притворялся он для того, чтобы напугать вас, простаков. Ну и чтобы избежать наказания, конечно. Вы же прекрасно видели: заметив меня, он перестал дурачиться — понял, что не имеет смысла.
На это возразить было нечего: я, действительно, видел вчера ночью, как Ю Лун за одну минуту превратился в нормального человека.
— Выходит… Он раскопал голову, чтоб выпытать какие-то сведения? Но я никогда не слышал, чтобы головы оживляли отдельно от туловища.
Янмин нервно дернул правым уголком рта:
— Представьте себе — и я не слышал. И вряд ли это вообще возможно — иначе, будьте уверены, голова заговорила бы у него уже через несколько минут: в этих делах он профессионал, знает способы. А подвела Ю Луна обыкновенная жадность — подумал, вероятно: а вдруг что-нибудь да выйдет? Все-таки такая добыча… Я, между прочим, почти наверняка знал с того дня, как зарыли головы, что этот Ю Лун решится на что-то подобное. Даже говорил ему: не вздумай! Вот видите — не послушал…
В это время к Янмину подошли двое — Пан Дин и еще какой-то незнакомый тип — и он повернулся к ним. Пан Дин, по-прежнему, грустит. Сегодня у меня в первый раз за все это время оказалось в распоряжении немного свободного времени — и я не знал, что с ним делать. Так бывает всегда во время напряженной работы: ждешь, ждешь свободной минутки — а как только ее получаешь, то тратишь глупо и бесцельно. Я смастерил бумажного змея и спрятал его под свою походную койку…
Сегодня решился спросить Янмина о Пан Дине, но тот лишь отшутился в ответ. Сказал, что мальчишка впадает в блажь из-за того, что втрескался в какого-нибудь глиняного лучника, маску которого сам же изготовил. Я угодливо засмеялся — и тут же устыдился своего смеха. Заметил только, что, может быть, «дело молчания» вообще не для Пан Дина: в конце концов, из этого мальчика мог бы выйти прекрасный изобретатель, или, на худой конец, неплохой врач. У Янмина вдруг засверкали глаза. Он вдруг перешел со мной на«ты». Он заговорил быстро, горячо: «То, чем мы сейчас занимаемся, дорогой мой Чан, это не» дело молчания«, это — искусство! — И, вероятно, увидев непонимание на моем лице, объяснил: —» Дело молчания«— обычное прикладное ремесло, оно не лучше и не хуже сотен других существующих ремесел, но превратить ремесло в искусство может лишь настоящий художник, творец… Мы создали нашу армию из праха, разлагающихся тел и скользких черепов — из всей этой никуда не годной дряни мы создали бессмертное произведение, равного которому нет и не будет за всю историю человечества — можешь мне поверить!»
Ты посмотри, как восхитительны эти лица, которые еще какой-то паршивый месяц назад были обыкновенной глиной! Мы сняли их с мерзких, вонючих голов считанные дни назад, а ведь между этими гниющими головами и нашим прекрасным творением — века, огромные расстояния, сила человеческого разума и таланта! Любые возражения по поводу того, что нам пришлось прервать жизнь ради смерти — позорны и недостойны настоящего художника! Мы прервали жизнь не ради смерти, а ради бессмертия — помни это! А маленький дурачок Пан Дин — не творец, если думает о таких мелочах. Он — гончар, жалеющий глины, портной, который не втыкает иголку в ткань, из-за того, что боится сделать ей больно… Я окончательно разочаровался в нем«… Я молчал, подавленный этой высокопарной речью, хотя, признаться, у меня тотчас появилось некоторое сомнение в ее искренности: так неестественно громко и отчетливо обычно говорят люди, которые чего-то бояться и желают подавить свой страх — так разговаривают мальчишки на кладбище или убийцы, проезжающие неподалеку от спрятанного ими тела убитого. Но раздумывать о том, чего же боится Янмин, времени не было: кажется, наступил подходящий момент. И я решился. Все время, пока я ( довольно сбивчиво) излагал свою просьбу, Янмин пристально и неподвижно смотрел мне в переносицу, точно хотел своим пронзительным взглядом проделать в ней дырку. Долго молчал. Потом сказал — неожиданно просто и с какой-то теплой грустью:»
— Я не могу тебе помочь, Чан… Не могу — поверь мне. Отшельники обычно не хотят разговаривать с такими, как ты, и уж, тем более, с такими, как я.
— Почему? — удивленно спросил я.
Янмин смахнул капельку пота с крупного, смуглого лба.
Страница 111 из 118
