Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21017
— Потому что… Ступай, Чан, отдыхай, а мне нужно еще проверить температуру в хранилище.
Что ж, этого следовало ожидать! Но, когда я повернулся спиной, Янмин окликнул меня:
— Слушай, а почему ты не хочешь сделать как все нормальные люди? Я имею в виду — указать в завещании, какие вещи положить с тобой в могилу… Императоры так поступают…
Тогда я ответил отрывисто, грубо:
— Ну и пусть поступают, если им так хочется. Я лично считаю, что все это абсолютная чушь!
Я думал, Янмин рассердится и прогонит меня прочь, но он, напротив, рассмеялся — громко, заливисто, как мальчик:
— Почему? Нет, ну, в самом деле, почему же?
Какой смысл был прикидываться теперь? Я решил говорить начистоту:
— Потому что я сам, как ты понимаешь, не раз и не два вскрывал могилы… Все эти вещи, положенные вместе с покойником якобы для того, чтоб он не бедствовал в загробной жизни — деньги, драгоценности, посуда и прочее — лежат там в целости и сохранности… Что ты на это скажешь?
— Ну, может быть, тебе попадались очень бережливые покойники — на том свете не тратили своих богатств понапрасну? Шучу, шучу, Чан! — последние слова Янмин добавил с суетливой поспешностью — должно быть, сжалился, глядя на мое удрученное лицо. — А ты бы спросил своего Лян Аина… то есть, я хотел сказать — блаженного Суна, как не остаться нищим после смерти…
Я ответил нехотя:
— Спрашивал уже!
— И что же? — живо заинтересовался Янмин.
— А то, что ничего нового не услышал. Он сказал: главное богатство даоса — его добрые дела, так-то. — Тут же я снова с грустным вздохом подумал о скором возвращении в монастырь — по всей вероятности, бесцельном. Янмин, очевидно, понял мою грусть по-своему. Поспешил заверить меня:
— Не бойся, Чан — без награды не останешься! Получишь дом в столице, а то и еще что-нибудь. Хотя, я забыл, ты ведь у нас монах, богатства тебя не интересуют… Непонятно только, почему ты так рвешься стать богатым после смерти…
Я поддел носком неудобного ботинка кусок глины (по настоянию Янмина, во время работы мы все ходили в этих ужасных ботинках) и разозлился: взрослый человек, а не понимает простых вещей:
— Потому что я нажил деньги своим трудом, а не выиграл их в карты, ясно? Вот объясни, какой смысл всю жизнь работать, как осел на выгрузке, — и все потерять в одночасье?
Янмин наморщил лоб — он уже думал о чем-то своем. Мы приближались к Хранилищу…
Вчера произошел странный случай, надолго ввергнувший меня в состояние ужаса — один из глиняных «близнецов», два дня назад помещенных в хранилище, под перекрестный сквозняк (тоже изобретение Пан Дина), внезапно ожил и отправился на поиски. Кого искал он — вопрос, ведь обыкновенные ожившие трупы ищут в таких случаях временно вернувшего им жизнь, а никто из нас и не думал возвращать жизнь выставленным для заключительной просушки воинам. Если описывать по порядку, было все примерно так: после окончания работы мы, трое, отправились в инструментарий — небольшой сарай на окраине нашего огороженного поля — и застряли там надолго: Янмин сначала заставил нас протереть спиртовым раствором «лизуны» — тупые ножи, выравнивающие глиняное лицо перед наложением маски, затем придрался к тому, что от перчаток воняет гнилью — как им, спрашивается, еще вонять, если в этих самых перчатках спихивали в ямы гниющие головы? Потом выяснилось, что Пан Дин куда-то засунул кисть для выравнивания век — и, хотя непонятно, зачем она теперь нужна — аккуратный Янмин настоял на немедленном поиске. Пан Дин послушно сунулся в ящик с кистями, и вот тут-то, кажется, все началось: дело в том, что мы услышали, как кто-то неторопливо идет по полю.
Нет, шаг идущего в нашу сторону вовсе не был тяжелым или еще каким-то странным — он ничем не отличался от обыкновенных человеческих шагов, и где-то в ином месте не обратил бы на себя нашего внимания, но здесь, отгороженные высоким глухим забором от окружающего мира, мы практически отвыкли от посторонних звуков. Все звуки, живущие по нашу сторону забора, были нам знакомы, как добрые соседи: шум травы, скрип дверей (каждая из них скрипела по-своему), шаги и голоса друг друга и редких, проверенных слуг… Иногда по ночам мы слышали совершенно живой шорох, похожий на человеческий шепот, и не удивлялись, потому что знали: это дождь лупит по опрокинутым, сваленным в беспорядке у восточного забора корзинам, в которых прибыли сюда, к нам, мертвые головы. Частенько в последнее время, перед рассветом, особенно рядом с тем местом, где, слегка присыпанные землей, лежали уже не нужные нам головы, подбирались к забору и противно тявкали шакалы: они на огромном расстоянии чуют неглубоко зарытые могилы. Выведенный из терпения их возней, Пан Дин наугад швырял за забор комья глины, но это, конечно, помогало мало. И вот мы услышали те явно чужие шаги.
Что ж, этого следовало ожидать! Но, когда я повернулся спиной, Янмин окликнул меня:
— Слушай, а почему ты не хочешь сделать как все нормальные люди? Я имею в виду — указать в завещании, какие вещи положить с тобой в могилу… Императоры так поступают…
Тогда я ответил отрывисто, грубо:
— Ну и пусть поступают, если им так хочется. Я лично считаю, что все это абсолютная чушь!
Я думал, Янмин рассердится и прогонит меня прочь, но он, напротив, рассмеялся — громко, заливисто, как мальчик:
— Почему? Нет, ну, в самом деле, почему же?
Какой смысл был прикидываться теперь? Я решил говорить начистоту:
— Потому что я сам, как ты понимаешь, не раз и не два вскрывал могилы… Все эти вещи, положенные вместе с покойником якобы для того, чтоб он не бедствовал в загробной жизни — деньги, драгоценности, посуда и прочее — лежат там в целости и сохранности… Что ты на это скажешь?
— Ну, может быть, тебе попадались очень бережливые покойники — на том свете не тратили своих богатств понапрасну? Шучу, шучу, Чан! — последние слова Янмин добавил с суетливой поспешностью — должно быть, сжалился, глядя на мое удрученное лицо. — А ты бы спросил своего Лян Аина… то есть, я хотел сказать — блаженного Суна, как не остаться нищим после смерти…
Я ответил нехотя:
— Спрашивал уже!
— И что же? — живо заинтересовался Янмин.
— А то, что ничего нового не услышал. Он сказал: главное богатство даоса — его добрые дела, так-то. — Тут же я снова с грустным вздохом подумал о скором возвращении в монастырь — по всей вероятности, бесцельном. Янмин, очевидно, понял мою грусть по-своему. Поспешил заверить меня:
— Не бойся, Чан — без награды не останешься! Получишь дом в столице, а то и еще что-нибудь. Хотя, я забыл, ты ведь у нас монах, богатства тебя не интересуют… Непонятно только, почему ты так рвешься стать богатым после смерти…
Я поддел носком неудобного ботинка кусок глины (по настоянию Янмина, во время работы мы все ходили в этих ужасных ботинках) и разозлился: взрослый человек, а не понимает простых вещей:
— Потому что я нажил деньги своим трудом, а не выиграл их в карты, ясно? Вот объясни, какой смысл всю жизнь работать, как осел на выгрузке, — и все потерять в одночасье?
Янмин наморщил лоб — он уже думал о чем-то своем. Мы приближались к Хранилищу…
Вчера произошел странный случай, надолго ввергнувший меня в состояние ужаса — один из глиняных «близнецов», два дня назад помещенных в хранилище, под перекрестный сквозняк (тоже изобретение Пан Дина), внезапно ожил и отправился на поиски. Кого искал он — вопрос, ведь обыкновенные ожившие трупы ищут в таких случаях временно вернувшего им жизнь, а никто из нас и не думал возвращать жизнь выставленным для заключительной просушки воинам. Если описывать по порядку, было все примерно так: после окончания работы мы, трое, отправились в инструментарий — небольшой сарай на окраине нашего огороженного поля — и застряли там надолго: Янмин сначала заставил нас протереть спиртовым раствором «лизуны» — тупые ножи, выравнивающие глиняное лицо перед наложением маски, затем придрался к тому, что от перчаток воняет гнилью — как им, спрашивается, еще вонять, если в этих самых перчатках спихивали в ямы гниющие головы? Потом выяснилось, что Пан Дин куда-то засунул кисть для выравнивания век — и, хотя непонятно, зачем она теперь нужна — аккуратный Янмин настоял на немедленном поиске. Пан Дин послушно сунулся в ящик с кистями, и вот тут-то, кажется, все началось: дело в том, что мы услышали, как кто-то неторопливо идет по полю.
Нет, шаг идущего в нашу сторону вовсе не был тяжелым или еще каким-то странным — он ничем не отличался от обыкновенных человеческих шагов, и где-то в ином месте не обратил бы на себя нашего внимания, но здесь, отгороженные высоким глухим забором от окружающего мира, мы практически отвыкли от посторонних звуков. Все звуки, живущие по нашу сторону забора, были нам знакомы, как добрые соседи: шум травы, скрип дверей (каждая из них скрипела по-своему), шаги и голоса друг друга и редких, проверенных слуг… Иногда по ночам мы слышали совершенно живой шорох, похожий на человеческий шепот, и не удивлялись, потому что знали: это дождь лупит по опрокинутым, сваленным в беспорядке у восточного забора корзинам, в которых прибыли сюда, к нам, мертвые головы. Частенько в последнее время, перед рассветом, особенно рядом с тем местом, где, слегка присыпанные землей, лежали уже не нужные нам головы, подбирались к забору и противно тявкали шакалы: они на огромном расстоянии чуют неглубоко зарытые могилы. Выведенный из терпения их возней, Пан Дин наугад швырял за забор комья глины, но это, конечно, помогало мало. И вот мы услышали те явно чужие шаги.
Страница 112 из 118
