Похороны зеркала

На столе перед ним лежало только что написанное стихотворение — Ольшанский перечитывал его снова и снова и все еще не мог поверить в то, что это написал он сам. Стих, разумеется, не был гениальным, но разве в этом суть? Просто… никогда до этого он не говорил с Симоной вот так — запросто, как с женой, как с человеком, сидящим рядом с ним за столом, заваленным разным хламом. И вот — кажется, у него получился этот разговор…

Ну и что из того, что Симоны нет рядом и никогда не будет? Пусть! Она сейчас в зимнем, беззвездном Кельне, танцует принцесс и лебедей, а, может быть, кружится по сцене в головокружительном танце, от которого у него с детства замирало сердце — кажется, этот танец называется «Па -де-труа»… А, когда, наконец, окончится вечерний спектакль, она выйдет в студеную вестфальскую ночь — и обжигающий ветер с Рейна будет отрывисто дышать ей в лоб, щеки, в ресницы. Нет, нет, Кир знает — ветер будет теплым: он не посмеет обжечь холодом это лучшее в мире лицо…

Землею пахнет и травою,

И фонари зажглись вдали,

Где лишь вчера, глухой зимою

Походкой легкою Вы шли.

Такой Вас видел мир спросонок -

Мир равнодушный и ничей -

Рыжеволосой, точно львенок,

И беззащитной, как ручей.

И слезы на глазах стояли -

От тьмы, мороза и пурги,

Когда Вы в полутемном зале

Снимали туфельку с ноги.

Увидимся ль — известно Богу,

И вряд ли — в эту круговерть:

Жизнь коротка, длинны дороги,

О прошлом некогда жалеть.

Прощенья наши и прощанья -

Все это глупости вдвойне,

Но я Вас помнить обещаю,

Как в юности, как на войне.

Пусть теплый ветер Вас обнимет,

В затылок дунет на заре,

Пускай Вы будете любимы

Всегда и всеми на Земле.

Кир так и заснул в эту ночь — за письменным столом, уронив внезапно отяжелевшую голову на листок со стихотворением. Ему приснилась его комната, его стол — и человек в пыльном ишане, стремительно приблизившийся к этому столу — растрепанный, смуглый и скуластый. Человек протянул руку к листку со стихами. «Не трогай» — захотел, что есть силы, закричать Кир, но почему-то не закричал, а вихрастый уже читал листок, по-детски шевеля узкими губами. Дочитав, он обернулся к Киру и, глядя ему в глаза серьезно, без улыбки, поднял вверх большой палец.

— Неплохо… — сказал он чуть хриплым, юношеским голосом. — Хотя я ничего не понял… Это о той рыжеволосой танцовщице?

Скрываться не было смысла. Кир кивнул. Он вдруг догадался, кто его гость. Он сказал ему успокаивающе, как мальчику:

— Вы еще молоды, чтоб понимать такие вещи… До любви к женщине тоже нужно дорасти.

Вихрастый засмеялся.

— Уж в чем -в чем, а в женщинах я понимаю побольше твоего… Вот только стихов я никогда не писал — некогда было заниматься разной чепухой. Кто всерьез думает о вечности, тот платит ей дань настоящей, живой кровью, а не нацарапанными на шелке словами. — Он пристально поглядел на Кира.

— Мы с тобой все равно похожи. Любые слова и дела бывают вечными лишь тогда, когда они посвящены мертвым. И стихи тоже.

Кир посмотрел на гостя иронично, ответил просто и грубо:

— Не говори глупостей… Наделал бед с армией, а теперь… Моя Симона жива — понятно тебе?

Но тут Кир обнаружил, что говорит это самому себе: никакого Шихуанди в комнате не было. Надо же приснится такой чепухе! «Пусть придет другой сон»…— взмолился Кир. И другой сон пришел — он окутал его так же мягко и незаметно, как ночь каждый раз окутывает безвестные могилы. В нем, этом сне, в отличие от прошлого, все было взаправду. В нем колыхались на ветру сяньянские травы — сухие и жесткие, как волосы мертвых. В нем бледная, улыбающаяся Симона танцевала с белым венчиком на голове. В нем сидел, прислонившись к стене, так и никогда не увиденный Киром магистр Чжан Чжимань — в правой руке он зачем-то крепко сжимал нож, похожий на те, что носили эсэсовские вояки в фильмах про войну. В нем насмешливо улыбался Киру Император Цинь Шихуанди — отсюда, из глубины веков, больше всего похожий на растрепанного подростка.