Я перелистнула страницу косметического каталога. В глаза бросилась очередная размалёванная кукла, манящая наманикюренным пальцем. Под фотографией было пристроено изображение духов с пряным ароматом стоимостью чуть менее сотни долларов. Я хмыкнула. На свою стипендию я могла позволить себе только самый банальный одеколон.
Добавить в моё избранное
11 мин, 11 сек 9630
Но как? Что происходит в моей голове?
«Это вправду я, доченька. Я не могла спокойно смотреть, как ты поддаёшься влиянию этой сволочи. Прости, что оставила тебя с ним одну».
Мама…
«Тише, детка, успокойся. Помни — этот человек больше не твой отец».
Но…
«Он перестал им быть, когда нарушил кровный запрет. Когда начал приставать к тебе».
Мамуль, пожалуйста, скажи, где ты?
«Я там, где ты окажешься нескоро, Алиса. Я хочу гордиться тобой, пойми же. Не могу смотреть, как эта пьяная мразь протягивает к тебе свои мохнатые руки».
Я…
«Тише, Алиса. Всё будет хорошо. Просто… Сделай это. Сейчас его рука расслаблена, ты можешь выхватить нож».
Но это же убийство, мама…
«Я знаю. Но ради тебя я убила бы миллионы. Ради тебя одной. Поэтому не дай единственной радости в моей жизни завянуть. Сделай это, и твоя жизнь станет легче».
Насколько легче, мама?
«Я не могу сказать. Но больше он не тронет тебя ни пальцем. Обещаю. Просто ударь его этим ножом».
Мама…
«Обещай мне».
Но…
«Обещай, Алиса. Будь сильной. Разве такой слабовольной я тебя воспитывала?».
Я…
«Обещай мне».
Обещаю, мама.
Голос матери стих так же резко, как и появился. Теперь я не с ужасом и покорностью смотрела, как отец лапает мою грудь и целует её, а с гневом и ненавистью. Нож в руке его действительно был доступен для того, чтобы его отнять. Но я понимала, что у меня только один шанс. Если упущу его — отец меня точно убьёт.
Все сомнения рассеялись, когда отец поднял на меня свои глаза, полные удовольствия и жадноси. Отвращение к этому человеку хлынуло через край. Я одной рукой схватила его за густые волосы, другой одним движением отняла нож. Отец даже не успел ничего сообразить, когда лезвие, описав небольшую дугу, впилось ему в левое плечо. Он завопил и упал на спину, громко крича. Я села на него и занесла нож вторично. Он попытался защититься, выставив вперёд ладонь. Острие чиркнуло по его предплечью и вонзилось в его грудь, впалую и хрупкую. Я услышала хруст и треск разрываемых тканей. Нож с лёгкостью вышёл обратно и ударил снова. Я била во все места, до которых могла дотянуться. Поднимала и опускала охотничий нож, которым впору разделывать кабанов и медведей, но никак не родного отца.
Мимо меня пролетел один из окровавленных ошмётков отца. Руки, грудь, лицо его были залиты бордовой кровью. Металлический запах её смешался с застоявшимся в квартире духом перегара, и смесь эта вызывала рвотный рефлекс.
Спустя минуту тварь, которая раньше звала себя моим отцом, перестала корчиться в агонии и конвульсивно сучить ногами. Я встала с него и огляделась. На кухне словно свиней разделывали — столько здесь было крови. Да и сама я была покрыта ей с ног до головы.
Нож выпал из моей руки. Я последний раз посмотрела в затухающие глаза отца, на его скрюченные пальцы, вздохнула и нетвёрдым шагом пошла в душ.
Меня оправдали. «Самооборона» — возвестил суд. След от пощёчины и синяки, оставленные цепкими руками отца на моём теле, послужили достаточными доказательствами. Я вернулась домой, продолжила учиться, нашла пристойную работу. Никому и никогда я решила не рассказывать о том, что убила отца. Место на кухне, где он лежал, залитый собственной кровью, я старательно обходила стороной, но мои глаза всегда останавливались на нём, возвращая меня в тот страшный день.
Я чувствую, что, подобно своему отцу, я стала грешницей. Отец поддался похоти, а я приняла на себя грех смертоубийства. В моей голове всё чаще возникают мысли о том, чтобы пойти в монастырь и попытаться отмолить прощение у Всевышнего. Если, конечно, он существует. Хотя как можно сомневаться в этом? Ведь наверняка именно он послал мне дух мамы, чтобы она придала мне сил, помогла прервать эту череду домоганий. Она и до сих пор изредка появляется в моей голове, даёт советы, спрашивает, как дела. Но она никогда не упоминает о том, как живётся ей самой. Думаю, рано или поздно я узнаю это сама.
Но я знаю, то, что сделано, сделано не зря. Похоть — один из самых страшных грехов. Смертных грехов.
Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотию. Похоть же, зачавши, рождает грех (Иак.1:14-15). Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. (1-е Иоанна, 2:16).
«Это вправду я, доченька. Я не могла спокойно смотреть, как ты поддаёшься влиянию этой сволочи. Прости, что оставила тебя с ним одну».
Мама…
«Тише, детка, успокойся. Помни — этот человек больше не твой отец».
Но…
«Он перестал им быть, когда нарушил кровный запрет. Когда начал приставать к тебе».
Мамуль, пожалуйста, скажи, где ты?
«Я там, где ты окажешься нескоро, Алиса. Я хочу гордиться тобой, пойми же. Не могу смотреть, как эта пьяная мразь протягивает к тебе свои мохнатые руки».
Я…
«Тише, Алиса. Всё будет хорошо. Просто… Сделай это. Сейчас его рука расслаблена, ты можешь выхватить нож».
Но это же убийство, мама…
«Я знаю. Но ради тебя я убила бы миллионы. Ради тебя одной. Поэтому не дай единственной радости в моей жизни завянуть. Сделай это, и твоя жизнь станет легче».
Насколько легче, мама?
«Я не могу сказать. Но больше он не тронет тебя ни пальцем. Обещаю. Просто ударь его этим ножом».
Мама…
«Обещай мне».
Но…
«Обещай, Алиса. Будь сильной. Разве такой слабовольной я тебя воспитывала?».
Я…
«Обещай мне».
Обещаю, мама.
Голос матери стих так же резко, как и появился. Теперь я не с ужасом и покорностью смотрела, как отец лапает мою грудь и целует её, а с гневом и ненавистью. Нож в руке его действительно был доступен для того, чтобы его отнять. Но я понимала, что у меня только один шанс. Если упущу его — отец меня точно убьёт.
Все сомнения рассеялись, когда отец поднял на меня свои глаза, полные удовольствия и жадноси. Отвращение к этому человеку хлынуло через край. Я одной рукой схватила его за густые волосы, другой одним движением отняла нож. Отец даже не успел ничего сообразить, когда лезвие, описав небольшую дугу, впилось ему в левое плечо. Он завопил и упал на спину, громко крича. Я села на него и занесла нож вторично. Он попытался защититься, выставив вперёд ладонь. Острие чиркнуло по его предплечью и вонзилось в его грудь, впалую и хрупкую. Я услышала хруст и треск разрываемых тканей. Нож с лёгкостью вышёл обратно и ударил снова. Я била во все места, до которых могла дотянуться. Поднимала и опускала охотничий нож, которым впору разделывать кабанов и медведей, но никак не родного отца.
Мимо меня пролетел один из окровавленных ошмётков отца. Руки, грудь, лицо его были залиты бордовой кровью. Металлический запах её смешался с застоявшимся в квартире духом перегара, и смесь эта вызывала рвотный рефлекс.
Спустя минуту тварь, которая раньше звала себя моим отцом, перестала корчиться в агонии и конвульсивно сучить ногами. Я встала с него и огляделась. На кухне словно свиней разделывали — столько здесь было крови. Да и сама я была покрыта ей с ног до головы.
Нож выпал из моей руки. Я последний раз посмотрела в затухающие глаза отца, на его скрюченные пальцы, вздохнула и нетвёрдым шагом пошла в душ.
Меня оправдали. «Самооборона» — возвестил суд. След от пощёчины и синяки, оставленные цепкими руками отца на моём теле, послужили достаточными доказательствами. Я вернулась домой, продолжила учиться, нашла пристойную работу. Никому и никогда я решила не рассказывать о том, что убила отца. Место на кухне, где он лежал, залитый собственной кровью, я старательно обходила стороной, но мои глаза всегда останавливались на нём, возвращая меня в тот страшный день.
Я чувствую, что, подобно своему отцу, я стала грешницей. Отец поддался похоти, а я приняла на себя грех смертоубийства. В моей голове всё чаще возникают мысли о том, чтобы пойти в монастырь и попытаться отмолить прощение у Всевышнего. Если, конечно, он существует. Хотя как можно сомневаться в этом? Ведь наверняка именно он послал мне дух мамы, чтобы она придала мне сил, помогла прервать эту череду домоганий. Она и до сих пор изредка появляется в моей голове, даёт советы, спрашивает, как дела. Но она никогда не упоминает о том, как живётся ей самой. Думаю, рано или поздно я узнаю это сама.
Но я знаю, то, что сделано, сделано не зря. Похоть — один из самых страшных грехов. Смертных грехов.
Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотию. Похоть же, зачавши, рождает грех (Иак.1:14-15). Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. (1-е Иоанна, 2:16).
Страница 3 из 3
