Половина лета

— Вы же сами уличили меня тогда, что я просто делаю вид, а сейчас спрашиваете… Не обижайтесь, но это забавно — наблюдать за тем, как вы смущаетесь в моём присутствии, как на меня смотрите, когда думаете, что я не вижу. Но вот когда робость становится настоящим ужасом…

— Вы наблюдали за мной? — спросил Толя с бьющимся сердцем. Какой же он был дурак, если предполагал, что министр не заметит ни косых, ни любопытных взглядов! Оказывается, пока он с завистью и интересом пялился, министр его всего разложил по полочкам.

— А вы — за мной. Мы квиты.

— И что же вы вынесли из своих наблюдений? — спросил Толя, отчаянно храбрясь.

Люциус немного помолчал.

— Знаете, у меня такое ощущение, что вы очень хотите со мной подружиться, но не знаете, как подойти, и когда пытаетесь сделать шаг навстречу, какой-то внутренний страж останавливает вас. Только я не могу понять причины этого. За Хауруна вы отдали бы жизнь, даже если бы он не был королём, — а всё потому, что он вас принял… Я отпугиваю вас потому, что вы видите во мне всех своих обидчиков?

— Не надо, милорд… — прошептал Толя, но добился обратного результата. Сил возражать больше не было. Всё равно министр с его проницательностью рано или поздно докопается до правды.

— Вы боитесь незнакомых людей, избегаете прикосновений, пугаетесь неожиданного, и мне страшно предположить, что за насилие учинили над вами, что вы стали таким… — заключил Люциус.

До крови закусив губы, Толя рывком сел на кровати.

— Вы загнали меня в угол, милорд, отступать мне некуда, — глухо произнёс он. — Зажгите свет, я сдаюсь.

Что-то подсказывало ему, что, сдавшись на милость победителя, он ничего не потеряет. Впрочем, и терять ему было нечего. В конце концов, он говорил с врагом — врагом ли теперь? — уже несколько минут и был жив.

До этого они с Люциусом никогда не оставались вдвоём так надолго.

Герцог нашарил на камине огниво и кремень, зажёг свечу, и комната осветилась тёплым живым светом. Люциус обернулся к Толе; тот медленно стянул через голову рубашку и подставил изуродованную спину под ищущий ответа взгляд. В затянувшейся тишине он успел подумать, что, наверное, совершил чудовищную ошибку и сейчас расплатится за неё, но в этот момент услышал позади судорожный вздох:

— О небо…

Толя повернулся и со страшным для самого себя спокойствием продемонстрировал Люциусу шрам под рёбрами:

— А это меня добивали ножом.

Герцог смотрел, и в его глазах Толя видел сумятицу пополам с жалостью.

— И вы носите эту ненависть с собой… — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнёс Люциус. — Всю ту ненависть, что испытывали к вам…

— Не всю, — поправил менестрель, сам удивляясь, почему больше не боится. — Когда это случилось, я не мог говорить несколько месяцев и шарахался от протянутых рук. Так что сейчас всё просто замечательно.

Словно проверяя, правду ли он сказал, Люциус потянулся к нему, и Толя усилием воли заставил себя остаться на месте. Герцог положил руки ему на плечи, и менестрель смущённо опустил голову. Только через несколько секунд он понял, что не то: руки оказались тёплыми.

Внимательно следя за реакцией, Люциус коснулся его спины, осторожно провёл ладонями снизу вверх и остановился на острых лопатках. Стыдясь, Толя боялся поднять глаза, а ещё больше боялся упереться Люциусу в грудь. Остановив взгляд на стоящей на камине свече, он внезапно понял, в чём здесь дело. Просто он не имел права вообще находиться рядом с этим человеком, он, крестьянский сын, с чьих рук ещё не до конца сошли мозоли. Но его желания здесь никто не спрашивал. Ради Хауруна он должен был молчать и слушаться.

— Вам больно плечи и спину, — негромко заметил Люциус, тщетно пытаясь встретиться с ним взглядом.

— Откуда вы знаете? — пробормотал Толя.

— Просто вижу, — ответствовал Люциус. — Ну-ка, ложитесь.

— М? — изумился и напрягся Толя, забывшись и заглянув ему в глаза.

— Ложитесь на живот, попробую вам помочь. Я изучал медицину некоторое время, по крайней мере, практическое её применение, и не стану вам вредить.

Толя, будучи изумлён до крайности, послушался.

— Не бойтесь. Я понимаю, что вы удивлены, но заверяю, что не сделаю вам ничего дурного. Расслабьтесь же, — велел Люциус, касаясь его. — Видите ли, в человеческом теле, как меня учили, есть некоторые точки, нажимая на которые…

Толя, понимая, что делать ему ничего не остаётся, честно попытался обмякнуть и не думать о том, что подставил кому-то обнажённую спину, а сосредоточиться на неожиданном тепле рук. Ощущение тепла, прогоняющего усталость, захватило его, и вскоре пришло блаженство, покоряющее разум, растворяющее остатки напряжения. Он готов был поклясться, хотя и не видел, что в этот момент на лице герцога появилась довольная ухмылка.

Сдался!Проснувшись поутру, менестрель не открывал глаза до тех пор, пока не понял, что место рядом с ним пусто. Тогда он встал, подобрал брошенные на пол вещи и, одевшись, спустился вниз, где в коридоре его повстречал Хаурун.

— Беда, менестрель!

— Какая беда? — испугался Толя.