Половина лета

— Заходите, господин менестрель. Здесь хватит места нам двоим.

Толя секунду поколебался. Что-то в глазах министра ему не понравилось, но ситуация пока не была опасной, так что с воплями шарахаться не стоило. Осмелев от этой мысли, Толя вошёл вслед за Люциусом и застыл на пороге. Несколько секунд его мозг отказывался переваривать увиденное: в комнате была кровать — одна, двуспальная. Не то чтобы Толя не знал, что на постоялых дворах и в других домах, в которых можно найти приют, не приходится думать об удобствах, но раньше он старался держаться поближе к Хауруну, зная, что тот не даст его в обиду, и новое положение вещей совершенно выбивало из колеи. Лечь рядом с человеком, который ему не друг, зато великий хитрец, и кто знает, что он ещё задумал и как Толя может помешать его планам?

Люциус скинул куртку и, сев на постель, стал расстёгивать пряжки на сапогах. Свет дрожащими бликами ложился на его склонённую голову.

Затаив дыхание, Толя попятился назад. Сердце его от испуга колотилось быстро и неровно.

— Вы не уйдёте.

Спокойно оперевшись локтями о колени, Люциус смотрел на него в упор, и Толя почувствовал себя странно: он ощущал, что действительность готова принять какой-то иной, пугающий оборот, но какой именно, объяснить не мог, и уже почти готов был просить пощады. Он пообещал себе, что если министр сделает хоть шаг к нему, то он сорвётся с места и убежит без оглядки.

— Вы не уйдёте, — повторил Люциус. — Я вам слишком интересен.

— К-кто — вы? — с трудом произнёс Толя.

— Я. Если бы не так, вы бы меня не боялись.

— Я не… — задохнулся менестрель. — Я не… — и не смог справиться с чем-то, что крепко обхватило грудь, мешая дышать.

— Хотите сказать, что это неправда? — иронично спросил министр. — Увольте, я умею смотреть и видеть.

Толя замер в дверях, прижавшись к косяку. Сказать было нечего, а Люциус всё так же смотрел на него.

— Ну, что же вы не уходите? — спросил он, и менестрель, подавшись назад, вдруг сообразил, что это будет одна из самых больших глупостей в его жизни. Глупостей?! Сообразить он не успел.

— Закрывайте дверь и ложитесь, дорога была дальняя, мы все очень устали, — попросил Люциус, и Толя, машинально потянувшись к торчащему в замке ключу, отметил эту просьбу.

Когда он запер дверь и положил ключ на каминную полку, он обошёл кровать, держась как можно дальше от Люциуса, а в мозгу его билась целая стая растерянных и испуганных мыслей, и главной среди них была та, что Толя остаётся, чтобы сторожить и принять на себя удар, который, возможно, предназначается кому-то ещё, и ещё — что это страшно.

В этот момент он понял ещё одну вещь и испугался так, что замер, не дойдя до кровати: сейчас ему предстояло раздеваться перед врагом, который не знал о его прошлом.

— Если хотите, я могу отвернуться, — выручил его Люциус, стоящий по ту сторону кровати в одних только брюках и рубашке.

— Если вас не затруднит… — почти шёпотом произнёс Толя. Не смея взглянуть, он расстегнул пояс, на котором висели чехлы с ножом и флейтой. Боковым зрением он увидел, что Люциус раздевается спокойно, не стесняясь, и покраснев, отвернулся сам, быстро стащил сапоги, штаны, куртку и в рубашке и подштанниках нырнул под одеяло. Люциус задул свечи, и прежде чем комната погрузилась во мрак, Толя успел увидеть его обнажённую спину.

Менестрель лежал на боку, повернувшись к врагу лицом, сжавшись в комочек на краю кровати, прижав руки ко рту и почти не дыша. Только что до него начало доходить, что он, наверное, совсем обезумел, поверив, ведь герцог наверняка просто издевается над ним, решив посмотреть, сколько он выдержит.

В тишине медленно протекло минут пятнадцать. Толя боялся вздохнуть, боялся пошевелиться. Пусть думает, что менестрель уже уснул, — тем легче будет поймать его за чёрными делами, если он вдруг вознамерится встать и тихонько спуститься вниз, может быть, даже в комнату, где сейчас спит Хаурун… Глаза Толи привыкали к темноте. Он понимал, что, несмотря на все старания, тишина и усталость сделают своё дело и он уснёт, но сейчас свежий страх не давал забыться.

Внезапно Люциус шевельнулся, отчего у Толи волосы на затылке встали дыбом, приподнялся, вглядываясь в темноте в лицо менестреля.

— Да расслабьтесь же вы наконец.

Толя от испуга задышал часто и тяжело, но не ответить было невежливо.

— Не… не м-м-огу…

— Отчего же? — спросил министр совершенно неуместным по своей вежливости светским тоном, но всё же Толя уловил в его голосе какие-то живые интонации, выдающие интерес.

— Н-не з-знаю…

— Вам страшно? — спросил Люциус, и этот вопрос застал Толю врасплох: зачем он спрашивает, если видит всё сам?

— Я не… Д-да.

— Разе вы не пробовали когда-нибудь разобраться в своих страхах?

Толя, ошарашенный, невольно приподнялся сам, поменяв неудобную, напряжённую позу. Люциус говорил слишком спокойно. Что-то не то.

— Милорд, но вы же… Вам же всё равно!

Люциус тихо усмехнулся.