Половина лета

— Ты… откуда знаешь? — хрипло спросил он. Выбившиеся из хвоста пряди должны были щекотать ему шею, но он не откидывал их назад. Ведьма хмыкнула.

— Нет ничего, что нельзя было бы узнать, — от её голоса у Толи неожиданно встали дыбом волоски на руках и мурашки побежали по спине, хотя говорила ведьма спокойно:

— И то, как ты там ночью пришёл на себя ошейник цеплять. По ночам гулять любишь? Или так, решил посмотреть, что будет? Ну, посмотрел?

Министр молчал, опустив голову, а Толю колотило от осознания того, что хотя бы одна его тайна стала теперь известна. Наконец Люциус заговорил, прерываясь, глядя в одну точку, будто во сне:

— Ведьма, послушай… не вини меня, я не знаю, что со мной было. Я сам не свой был… Как понял, что это за место… ни о чём больше думать не мог. Не хотел я туда идти, веришь — не хотел. А потом думаю: а если правда всё… что вязью написано? Вот и пошёл… Чуть не рехнулся от страха. Ошейник рву — не поддаётся… А замков нет как не было… Боролся пока сил хватило… Не знаю, сколько времени прошло…

Он опустил голову ещё ниже и внезапно зябко обхватил себя руками за плечи.

— Холодно, ведьма… — тихо пожаловался он.

— Знаю, — ровно ответила та. — Поплачь, коли охота. Да ты ведь плакал уже…

Он встрепенулся:

— Ты и это знаешь?

— Догадалась, — так же спокойно ответствовала она. — У тебя же целый мир рухнул.

— Это плохо… плохо, что я туда пошёл? — как-то беспомощно спросил Люциус.

— Как тебе сказать… С одной стороны, и вправду не след было лезть, если не смыслишь. Замял бы он тебя до смерти, не поморщился… С другой стороны, он, может, сам тебя позвал… Да и сделанного не воротишь — ты уже другой, и мир другой.

Люциус молчал.

— Перед ним не стыдно быть слабым, — продолжила ведьма, как будто угадывая его мысли. — Вижу, что тяжело тебе, а сказать не можешь никому. Ты сейчас на вершине горы стоишь, высоко-высоко, а вокруг нет никого, и шагнуть тебе тоже некуда… Если бы я не показала, что знаю, — и мне бы не сказал?

Министр молча покачал головой, кончики волос почти коснулись колен.

— Так теплее? — вдруг спросила ведьма, и он удивлённо поднял голову:

— Теплее… Это ты сделала? Как ты так?

— Секрет, — улыбнулась та, но её улыбка быстро померкла. — Хочешь, завтра руны брошу, у Богини совета спрошу? Как тебе с реформами быть, как с тайнами поступить, что твоё сердце измучили, как с горы сойти и не упасть? Защиты просить буду?

— Какая богиня? — неуверенно спросил Люциус. — Впрочем, всё равно, хоть у чёрта рогатого спрашивай, что мне поможет?

— Э нет, — как будто рассердилась ведьма. — О Трёхликой не говори плохого. Что Дева не может, то Матери подвластно, что Матери не под силу, то Смерть разрешит.

— Смерть… — глухо повторил Люциус. — Знала бы ты, сколько раз я ей в глаза смотрел. Я же всю Семнадцатую Бурбонскую прошёл офицером, наёмником… Слышала, про бой на Южном перевале рассказывают в народе? Был я там… Три раны. Лежу на земле и вверх смотрю. Наверху солнце, а в солнце — орёл. Думал, смерть — старуха, а она орёл… — он вздрогнул, как будто очнулся от забытья. — Да что я несу такое?!

Он стащил с растрёпанных волос атласную ленту и устало опустился на песок.

— Всё нормально, — ведьма, как ни в чём не бывало, наливала ему и себе ещё вина. — Вот твои министры Смерть старухой увидят. А у тебя всё хорошо.

— Хорошо… Да уж, лучше некуда… — Люциус внезапно ударил по земле кулаком, мотнул головой и светлые волосы волной плеснули по песку. — Не хочу умирать, не хочу! Что без меня станет? Вдруг война? У крестьян последнее отнимают, а всякий, кто хоть какую-то власть имеет, с них последнее дерёт, не понимая, что… Нет!

— Нет так нет, — спокойно ответила ведьма. — Я Богине передам. Да она и сама знает, что рано тебе. И ты тоже это знаешь. А от себя скажу: если струны натянуть крепко, то порвутся, и с людьми так же. Сбрось ты это с себя хоть сегодня. Посмотри, какая ночь красивая…

Люциус повернул голову, чтобы лучше видеть ведьму.

— Так что же мне теперь, в Трёхликую твою верить?

— Зачем? — недоумённо спросила ведьма. — Она мне помогает, так я и живу по-другому, и делаю другое. Ты о государстве заботишься, а я тут, в лесу… И на мир ты по-иному смотришь… Совета спросить можешь, а в кого верить — сам решай, — она ещё раз показала на притихший лес, замершую гладь озера, залитый лунным светом берег. — Брось, Лука, не хандри. Когда ещё такое выпадет?

Но Люциус как будто не верил ей. Приподнявшись, он спросил с каким-то вызовом:

— А ты что, вправду думаешь, что я такой хороший, и потому мне помогать стоит? Если всё знаешь, почему не говоришь о том, что я убийца? Что я вор и шпион? Что я за наслаждения готов душу продать?

— Если тебе помогают, то не отказывайся. Значит, заслужил, — строго сказала ведьма. — Убивал ты на войне, в этом зазорного нет. Наоборот, сражался ты храбро.

— Это ты про то, как я провёл отряд по болоту под носом у противника и орден получил? — фыркнул Люциус. — За каким дьяволом мне Бурбонский орден?