Полуночный поезд

Я обязательно должен был всё потрогать, разобрать и изучить. Любопытство — вот что постоянно втягивало меня в разного рода передряги и прочие неприятные ситуации. Осенью 1928 года, когда мне было не больше шести лет, мы с соседскими ребятами играли в прятки. Водящим был Денни Льюис, он был хороший игрок, и мне было непросто найти себе подходящее убежище. Я вспомнил про сеновал и решил, что было бы неплохо спрятаться среди стогов сена. Денни начал считать до ста, ну а я пустился к амбару. Прохладный ветер трепал мне щеки, обвевая меня запахом урожая.

Я промчался сквозь большие красные ворота, и тут мой взгляд упал на мать Денни Льюиса, лежавшую на земле в задранном платье с соломой в волосах. Сверху лежал мой папаша, казалось, будто он пытался встать, но у него не получалось. Тогда я не мог понять, чем же занимался мой старик, я это понял лишь потом, когда мне было четырнадцать лет. Тогда мы с Сандрой Хенниган забрались на сеновал, чтобы укрыться от дождя. Она стряхнула капли воды со своих прекрасных огненно-рыжих волос и заметила, что мои глаза застыли на её сосках, торчавших из-под мокрой одежды как две маленькие пуговицы. Сандра задрала свое желтое платье и раздвинула покрытые веснушками ноги, обнажив свой нежный, пылающий огнем персик. Там, в пропахшем дождем и лошадиным дерьмом сарае, я впервые в жизни занимался любовью. Она была красивой девушкой.

— Папа? — прозвенел мой детский голосок, эхом отскочивший от пыльных деревянных стен. Мой старик обернулся и посмотрел на меня так, словно его поймали с рукой в горшке с медом. Так оно, впрочем, и было. Он вскочил с мисс Льюис и направился ко мне.

— Чей-то ты тут делаешь, сынок? — сказал он медленным и спокойным голосом.

— Мы иглали в плятки, па. Я хотел сплятаться на сеновале.

— Да? Ты ведь никому не расскажешь о том, что видел, сынок? Правда? — я слышал, как в его голосе росла ярость, но движимый любопытством, подлил масла в огонь.

— А что ты делал, папа? — спросил я, и отец просто взглянул на меня. Глаза его потемнели. Мисс Льюис, все еще лежавшая на земле, принялась поправлять свое платье и вынимать солому из густых золотых волос. Я так увлекся тем, что смотрел на нее, что не заметил, как мой папаша подошел к стене, возле которой стояли различные инструменты, и взял тяжелую ржавую лопату.

— Ты ведь никому не расскажешь, правда, малыш? — он произнес эти слова спокойно и медленно, как всегда, когда его охватывала ярость. Однако будучи глупым ребенком, я по-прежнему стоял и глазел.

— Папа, что бы… — я так и не успел закончить свой вопрос. Моя правая щека буквально взорвалась болью, и я упал оземь, как стог сена. Все перед глазами тотчас же побелело. Звуки заглохли, словно весь мир провалился в пустоту. Голоса стали казаться далекими и даже призрачными. Я слышал крики прекрасной мисс Льюис и, как ни странно, долгий низкий свисток поезда, проезжавшего где-то вдали. Не знаю, подвело ли меня мое воображение, но за свою долгую жизнь я узнал одно: совпадений не бывает. Я слышал этот свист так же ясно, как крик мисс Льюис, мягкие и нежные стоны Сандры Хенниган, гром, сотрясающий серое весеннее небо, и тяжелое дыхание моего отца, занесшего надо мной лопату, словно Экскалибур. Я слышал этот поезд. Боже упаси, я его слышал.

— Ты никому не расскажешь… Слышь!

— П-П-Папа, — отец обрушил лопату на мою беззащитную грудь. Раздались несколько хлопков, прорвавшихся сквозь мое тело. Я выставил свои ручонки, пытаясь защититься, но сила этого удара смяла их как бумагу. Я осмелился вновь поднять руки, но тут я увидел, что они покрылись кровью. Мисс Льюис уже не кричала, она бормотала, как будто только что увидела привидение. Отец повернулся к ней и замахнулся лопатой.

— Заткнись, сука! Заткнись, мать твою! — закричал он голосом разгневанного Бога. Пока отец отвлекся, я попытался уползти. Цепляясь сломанными пальцами за солому и землю, я пытался выбраться на свободу. Не тут-то было: отец схватил меня за ногу и бросил в сторону лестницы на сеновале.

— Он еще ребенок, Клэй. Всего лишь ребенок, — мямлила мисс Льюис.

— Он не сделал ничего плохого.

— Я сказал, заткнись! — отец говорил все с той же божественной силой. Он вновь ударил меня лопатой, и я услышал громкий треск. Это было почти как молния, проносящаяся по небу. Я снова услышал свисток паровоза. Громкий, пронзительный свист вдалеке. Отец перевернул меня на спину и снова заговорил.

— Никому не рассказывай, малыш, — его голос успокоился, но в нем еще осталась глубокая ярость. Один из моих зубов свалился мне в глотку. Я попытался откашлять его, и изо рта хлынул фонтан крови и рвоты. Я слабо повернул голову и выплюнул эту смесь.

— Нет, папа, я никому не скажу.

— Хорошо, — отец отбросил лопату в сторону, взял меня на руки и понес как младенца. В его голосе появилась неожиданная забота, которую следовало бы ожидать от нормального отца.