Полуночный поезд

— С тобой все в порядке, малыш? Ты ведь упал с лестницы. Правда, Джейнис? — он повернулся к мисс Льюис, все еще держа меня на руках. Её лицо покраснело от слез, она только и могла, что кивать головой.

— Да, да… Что с тобой, Дэниел? Как ты, милый? — она подбежала ко мне и прикоснулась дрожащими руками к моему избитому лицу. Отец пихнул меня ей в руки.

— Отнеси его домой и уложи в постель. Скажи Марте, что случилось, поняла? Я схожу в город и позову доктора. Давай, шевелись! — мисс Льюис прижала меня к себе и побежала к дому, чтобы моя мать смогла уложить меня до прихода врача. Я помню, как перед тем, как я потерял сознание, мисс Льюис бежала по полю к моему дому. Ноздри наполнил запах урожая. Мисс Льюис тихо бормотала о том, что ей жаль, что все так вышло, а вдалеке я заметил стремительно несущийся силуэт черного поезда. Из трубы струился дым, медленно стучали колеса, а ужасный свист паровоза звал меня во тьму.

Врач пришел и ушел, а я даже не заметил. Все это время я был без сознания. Сломанное бедро, три сломанных ребра, трещина в черепе, два выбитых зуба, четыре сломанных пальца, сломанная лодыжка и сотни ушибов. Я временно потерял слух и перестал чувствовать правую половину лица. В хорошие дни, а надо сказать, у меня их было много, я слегка прихрамывал, но в плохие дни я был практически инвалидом. Левая рука иногда застывала, я ни черта не мог двигать пальцами, но со временем я привык к такому состоянию. Моему отцу все сошло с рук, и, судя по тому, что мисс Льюис больше к нам не приходила, у нее не было желания вспоминать о том происшествии. Жизнь вернулась в прежнее русло.

Я еще десять лет жил как мог, пока снова не услышал тот свисток. К тому времени в проезжающем мимо фермы поезде уже не было ничего необычного, так как ближайшая железная дорога находилась всего в миле от моего дома. Но этот поезд был другим. Со свистком было что-то не так. Он напоминал крики умирающего кролика, скрип ногтей об школьную доску и пар из чайника, слитые в одно целое. Тот звук словно впивался в уши, от него все тело бросало в дрожь. Словом, не очень приятное чувство.

Мне было шестнадцать лет, и я жил так же, как и мои предки. Работал до мозолей на земле. Учился в школе, которую моя жена потом назвала «школой для быдла» однако со временем до моего учителя дошло, что меня бесполезно чему-то учить. Я вовсе не был тупым, просто мне больше нравилось читать или что-нибудь разбирать, ну или ходить куда-нибудь, где я раньше не был. Мир был для меня как игровая площадка, и я хотел играть. Мысль о том, чтобы бросить мать вместе с отцом, пугала меня, и я считал своим долгом оставаться с ней и защищать её. То, что отец сделал со мной, было верхушкой айсберга по сравнению с тем, что он делал с ней. Я помню, как я слышал их крики по ночам. Помню его грохочущий голос, звуки бьющегося стекла, ясный как день звук прикосновения плоти к плоти. Мать потом весь день сидела на кухне с синяками, а то и порезами, но она не жаловалась. Все всё видели, но никто ничего не делал, такой уж была жизнь.

Я помню, то была приятная летняя ночь. Было немного влажно, но это мелочи. Я сидел на крыльце, любовался звездами и слушал ночных тварей, которые шли по своим делам. Иногда я посматривал в сторону сарая. В лунном свете он выглядел как мавзолей. Напоминание о многом. О боли, об утраченной любви, о тяжелой работе, о моих предках, которые когда-то умерли на этой земле. Я думал о Сандре Хенниган, Господи упокой её душу. Вспоминал лопату, что прошлась по мне, как локомотив по рельсам. Я думал о том, хотел ли я прокатиться на нем или нет. Не знаю, не знаю.

Я помню, как отец вел грузовик. Ублюдок ужасно петлял, очевидно, он напился самогону Джимми Макгрубера. То, что выжигает тоску, потом само же ее и приносит, так он говорил мне. Я знал, когда папаша был в драчливом настроении, и инстинктивно убегал в свою комнату. Еще до того, как я успевал добежать до лестнице, я слышал его голос:

— Марта! Марта, иди сюда, и встреть меня, как полагается хорошей жене, — кричал отец, держа в руке кувшин, из которого на землю лилась грязная жидкость. Моя мать покорно выходила из подвала и встречала его так, как ему этого хотелось. Она целовала его в губы и снимала с него куртку. Пока она вешала её на крюк, отец тут же начинал её тискать. Мать моя, надо сказать, была привлекательной женщиной, но годы постоянных избиений лишили её глаза блеска, походку резвости, а голос певучести. Мы мигом встречались взглядом, но этот миг говорил все, что нужно.

— Милый, тебе пора ложиться. Сегодня все, может быть, будет не так плохо. Просто иди спать.

Но каждую ночь все повторялось заново. Мать не сопротивлялась этому хищнику и его сексуальному аппетиту лишь потому, что хотела его задобрить. Она все терпела и молчала. Боже, на что она шла ради меня, я каждый день молюсь о том, чтобы мать улыбалась мне сверху в то время, как он гниет в аду. Я тут же вспоминал о Сандре Хенниган.