Последние гастроли

Тот не слишком обрадовался, увидев меня. Но все же выразил признательность за показания в полиции, которые, по его словам, избавили отель от публичного унижения, и, поколебавшись, намекнул на возможную благодарность. Я сделал вид, что не расслышал, и задал свой вопрос о «Вечернем обозрении». Мистер Чедвик высоко поднял брови и, негодуя при одной только мысли, что подобное издание могло осквернить стены его святилища, заверил, что никто из персонала не посмел бы…

Я выслушал его излияния с невозмутимым видом, сделал несколько пометок в блокноте и поинтересовался, как себя чувствует синьор Санторо и нельзя ли мне навестить его.

— Да, — понимающе кивнул мистер Чедвик, — совет врача ему сейчас будет как нельзя более полезен. Он очень остро реагирует на происшествие, — понизив голос, добавил управляющий. — Нам даже пришлось предоставить ему комнату на другом этаже, более дорогую, но отель взял разницу на себя…

Я восхитился щедростью и благородством мистера Чедвика, после чего другой лакей проводил меня к номеру Бруно.

Он открыл мне дверь и отослал лакея, которому я дал пару монет. На столе я увидел нетронутый завтрак: судя по измученному лицу музыканта, ему было не до еды.

— Синьор Санторо, — сказал я мягко, — я понимаю ваше состояние, но если вы будете морить себя голодом, то вряд ли сможете помочь своим коллегам.

— Коллегам? — усмехнулся он тихо.

— И опять понимаю…

Мы как-то разом сели рядом на диван.

— Вы думаете о том, что среди них убийца. Но остальные же не виноваты. И синьор Грацци держался до последнего, чтобы не бросать их на произвол судьбы.

— Да я сам убийца, — тяжело вздохнул он, подавшись вперёд и сцепив на затылке пальцы в замок.

— Я вам, как врач, скажу. Может быть, мои слова покажутся вам циничными — не знаю. Я сейчас не стану говорить о душе, я скажу о теле… Ну, мучился бы он годы — лучше было бы?

— Так что же, мне этому типу спасибо сказать? — Санторо издал истеричный смешок.

— Нет, конечно. Но и себя убийцей не считайте. Я врач, а не богослов, а по совместительству я вроде как сыщик. Ассистент, по крайней мере. Не всегда убитый мучается перед смертью, а вот те, кто его любил, мучаются всегда. Вот ради них мы и ищем справедливости, — я ободряюще похлопал его по плечу.

— Вы врач? — спросил он, не поднимая взгляда. — И вы говорите, Чезаре… синьор Грацци не страдал?

Он отвернулся и мне послышался тихий, подавляемый всхлип.

Я покачал головой, подошёл к столу, наполнил чашку чаем — свежезаваренным, насколько я мог судить, и ещё горячим, щедро добавил в него сахару, вернулся к бедняге и твердым голосом велел ему выпить хотя бы несколько глотков.

Санторо подчинился, очевидно, сыграло роль моё докторское звание.

Не скажу, что к нему полностью вернулось самообладание, но крепкий сладкий чай хотя бы прибавил ему сил.

Он поставил чашку на стол, посмотрел на меня.

— Вы хотели спрашивать… спросить меня о чём-то? — он взял себя в руки, и его английский от этого только выиграл.

— Да, — кивнул я. — Пожалуйста, припомните как можно подробней утро — утро смерти синьора Грацци и предыдущий вечер. Любые детали, любые мелочи, даже совершенно незначительные на ваш взгляд. Кого вы видели, с кем говорили, о чём… боже, кто из официантов приносил вам ужин и чистый ли был передник на горничной…

— Вечер… Наверное, с того момента, когда ушёл мистер Холмс? Потому что до концерта всё было, как обычно. Как обычно — в последнее время. Я вошёл к синьору Грацци…

— Называйте его, как вам удобнее, синьор Санторо.

— Спасибо. Чезаре был уставший, но он, видимо, уже выговорился в беседе с мистером Холмсом, — Санторо виновато посмотрел на меня, — поэтому он всё больше молчал. Мы поехали в отель…

Музыкант старательно припоминал, потому в его речи стали появляться паузы.

— Выпили чаю и немного поели. За вечер к нам заходили трое: Поджио и Мадзини — это наши скрипачи. Потом заходил ещё Фавароло. Всех троих к себе просил зайти Чезаре — разбор их игры после выступления…

— И как они к этому отнеслись?

— Так это обычная практика. И Чезаре ведь не критиковал в полном смысле слова — он скорее советовал, как сыграть лучше. К этому привыкли, и не принимали близко к сердцу. И часто даже соглашались, потому что он как бы советовался, он так это подавал: «А вам не кажется, что с такта такого-то по такой-то лучше было бы сыграть чуть по-другому?»

Я кивнул и сделал несколько пометок в блокноте. Санторо немного нервно покосился на карандаш в моей руке, но все же продолжил.

— Все трое уже служили в оркестре, когда Чезаре взял мистера Сигерсона, — он слабо улыбнулся, — так что наверное нет нужды рассказывать о них подробно.

Я невольно улыбнулся.

— Интересно, а Холмса синьор Грацци так же гонял?

— Не знаю, — лицо Санторо осветилось слабой улыбкой, — если по моему опыту судить, так думаю, что ещё больше.

— А как в тот вечер прошёл этот своеобразный инструктаж? Как обычно? Не было никаких шероховатостей?