Последние гастроли

— С Поджио получилось не очень хорошо. Он сразу согласился с Чезаре, а того вдруг не туда повело. Он подумал, что Поджио так легко соглашается, потому что больного не надо нервировать. Мне, правда, удалось погасить конфликт в зародыше. Последний год Чезаре вообще часто раздражался без всякого повода.

— Это проявление его болезни и, кроме того, обычное состояние тяжелобольного человека, который боится жалости со стороны окружающих. Значит, вам приходилось выступать в роли своеобразного буфера между синьором Грацци и его музыкантами? А как они к этому относились? Их не раздражало то, что наполовину оркестром, видимо, уже руководили вы?

— Да я, собственно, не руководил… — неуверенно сказал Бруно. — Понимаете, дотторе, я просто… ну, они меня не слишком любили, считали, что я вмешиваюсь в дела Чезаре… но, — он поднял на меня беспомощный взгляд, — если причина в этом, убили бы меня…

Казалось, он был прав. А еще я лишний раз возблагодарил свою профессию, одно упоминание о том, что ты врач, — и люди доверяют тебе как исповеднику.

— А сейчас как?

— Сейчас… Понимаете, оркестр создал Чезаре, но коллектив существовал под патронажем городского совета Флоренции. И в итоге тем господам решать, нужен ли им этот оркестр без громкого имени Грацци. Если оркестр решено будет оставить, то музыканты должны будут высказаться, устраивает ли их такой преемник Чезаре, или они хотели бы видеть на его месте кого-то другого. Если бы Чезаре был жив, то он, вернувшись в Италию, воспользовался бы своим авторитетом, чтобы настоять на моей кандидатуре. А так… Это уж как судьба распорядится. Возможно, если мы выплывем, то меня поддержат.

«Да, — подумал я, — блестящий или хотя бы достойный выход из кризиса — это лучшая рекомендация для того, кто захочет встать во главе оркестра».

— Но видите ли, дотторе, — продолжал Бруно, кажется, уже полностью доверившийся мне, — в этом заключается ещё одна проблема. Я не знаю, хочу ли я этого. То есть это казалось почти решённым, пока Чезаре был жив. И он мог бы давать мне советы, фактически продолжать руководить оркестром через меня — я думал, это правильно. И теперь… теперь я не знаю, как быть. Я предпочёл бы сольную карьеру, я уже готов к этому. Давно готов. Но имею ли право? Ведь Чезаре хотел другого…

Боже, он ждал решения от меня!

— Не знаю, имею ли я право давать вам такой совет? Скажите: для синьора Грацци важнее был сам оркестр или люди, которые в нём играли?

— Это нельзя разделять, — ответил Санторо. — Это была его идея — создать такой коллектив, и он тщательно подбирал себе музыкантов. Бывали, конечно, приходы и уходы, но костяк оставался неизменным.

— У вас нет желания браться за руководство, или вы боитесь, что не справитесь и тем самым не оправдаете надежд, которые на вас возлагал ваш друг?

Кажется, я начинаю отнимать хлеб у доктора Фрейда. Видел бы меня Холмс сейчас.

— Боюсь…

Возможно, доверительность Санторо была вызвана моим статусом врача, а, возможно, ему просто было не с кем поговорить.

— Тогда вы должны хотя бы попытаться что-то сделать. Думаю, что если у вас не получится — а ведь не получиться может по вполне объективным причинам: вас могут просто не принять в качестве замены синьору Грацци, то вы себя станете упрекать меньше, чем если вы сразу откажетесь.

— Вы думаете? — спросил он нерешительно.

Боже мой, вроде бы взрослый парень, а ведет себя как дитя. И смотрит с такой надеждой, словно в докторском саквояже у меня не только капли от нервов, фонарь и револьвер, а еще и книжка с советами на все случаи жизни.

— Попробуйте, — поощрил я его. — Будет хотя бы что вспомнить, даже если не получится. Но не зря же синьор Грацци пытался передать вам свой опыт и возлагал большие надежды. Я не знал его, скажите вы: он был хорошим учителем?

— Да, дотторе! — с воодушевлением воскликнул скрипач. — Чезаре… — и он перешел на итальянский, сочтя, видимо, английский недостаточно выразительным для передачи своих чувств.

— Вот видите, — улыбнулся я. — А вы, я уверен, хороший ученик. Не могли же усилия вашего друга пропасть даром. Но давайте вернёмся к первоначальному предмету разговора. Вы понимаете: у нас не так много времени. Если хотите, то время просто поговорить ещё будет. А сейчас я должен поскорее доставить мистеру Холмсу информацию по делу.

— Конечно, я понимаю.

Санторо всё же заметно оживился. Разговор ему, несомненно, помог.

— Утро, да?

Он вздохнул, но всё же вполне внятно рассказал о том, что случилось со времени его пробуждения и до его ухода из отеля. К сожалению, он не смог прибавить ничего нового. И мне бы раскланяться и уйти, но тут во мне взыграло ретивое, что называется, и я стал выпытывать малейшие детали, памятуя о напутствии Холмса.