Фандом: Ориджиналы. Что делать, если выпало родиться в мире, ставшем охотничьими угодьями для темных сил; мире, которому даже солнце не показывает свой лик, спрятавшись за серой пеленой? Можно в страхе забиться в угол, ожидая смерти. Можно решить, что твоя хата с краю и жить как прежде — не оглядываясь на постигшие мир несчастья, до последнего веря, что лично тебя горькая участь минует.
163 мин, 41 сек 17931
— Думать, — волшебница приложила указательный палец по лбу, легонько по нему стукнув, — разбираться. Тут вряд ли обошлось без волшбы… почти уверена, что здешние жрецы на самом деле были колдунами. А жертвоприношения устраивали не для того, чтобы умилостивить каких-то духов или племенных божков. Но чтоб самим получить силу. И когда я пойму, что за колдовство они творили, то смогу обратить его вспять… наверное. Или разрушить. Посвети-ка мне, я осмотрюсь.
И с этими словами Равенна шагнула поближе к стене комнаты. Сиградд с факелом послушно двинулся следом.
Камни стены оказались густо покрыты все теми же письменами — не то рунами, не то клинописью, которые волшебница видела еще в туннеле. На нескольких самых больших камнях еще были вырезаны какие-то рисунки. Но из этих, последних, Равенна смогла различить только один — две человеческие фигурки, стоявшие рядом и державшиеся за руки. Остальные изображения, и раньше бывшие слишком грубыми, за века, вдобавок, стерлись. Так что разглядеть их и тем более понять было невозможно.
Отказавшись от этой идеи, Равенна снова перевела взгляд (а Сиградд — свет факела) на письмена. Всмотревшись в них, на первый взгляд такие незнакомые… волшебница с удивлением поняла, что различает и даже понимает написанное. Даром, что умом признавала: этот язык ей неизвестен. И даже какой это язык, ответить она бы при желании не смогла.
Но в то же время…
«Здесь жарко. Очень жарко», — прочитала Равенна на одном из камней. Будто узнала… или разгадала крючки и палочки незнакомой письменности. Чтобы затем они сложились в ее голове в слова, наполнились смыслом.
И даже больше. Равенна почувствовала… или, скорее обратила внимание, что в круглой комнате и впрямь жарко и душно. Что это свойство капища не изменилось за века, прошедшие с того времени, когда была оставлена надпись. Да и как бы оно изменилось? Доступ воздуха как был скупым пуще какого-нибудь скряги, так и остался.
Вероятно, как ощущала Равенна, царящие в пещере жара и духота с тех пор только усугубились. О, заметила волшебница, теперь воздух в капище был почти как в бане. С той лишь разницей, что баня несла чистоту, а древнее место для жертвоприношений казалось насквозь грязным. Так что и жар вызывал отвращение — напоминая не то тяжелую загаженную перину, не то дыхание уличного пса.
Равенна чувствовала, как на лбу выступают, а затем стекают по лицу капельки пота. А все тряпки, что были на нее надеты, приносили муку. Чуть ли не душили волшебницу.
Терпения Равенны хватило всего на несколько мгновений. А иссякло оно, когда голова закружилась, а в глазах помутнело. Резким движением волшебница сорвала с себя дорожный плащ. При этом что-то слетело с ее шеи и звякнуло, ударившись об пол. Что-то маленькое; что именно — Равенна не удосужилась ни узнать, ни даже глянуть в ту сторону. Тем паче, это «что-то» было теплым, даже горячим. А значит, вносило свою лепту в ее мучения.
Избавившись от плаща, следом Равенна распустила шнуровку на платье — у ворота. Пустив за пазуху немного воздуха, принесшего толику облегчения. Да, вид у волшебницы после этого жеста сделался неряшливый, даже неприличный, как у уличной девки. Зато дышать стало ощутимо легче. И Равенна снова смогла сосредоточиться на стене, на письменах.
Следующий набор диковинных значков, поддавшийся пониманию волшебницы, гласил: «Чем бы ты ни занималась — помни: прежде всего, ты женщина».
Равенна прямо-таки ощутила гордость, с которой была написана эта фраза. А следом подумала, что за века, прошедшие с тех пор, как капище было заброшено, мир изменился не в лучшую сторону. Ведь подумать только: когда-то слово «женщина» звучало гордо. А не обозначало чью-то пожизненную рабыню и бесплатную шлюху. Ну и девочку для битья — время от времени.
Или, к примеру, злую ведьму, достойную костра инквизиции — если речь шла о женщине, любую из трех вышеназванных ролей отвергавшей.
«М-м-м, похоже, Освальд не узнал от Лира всей правды, — зашевелилась в голове Равенны внезапно зародившаяся мысль, — или просто нам не сказал? Похоже, культ, которому было посвящено это капище, был не абы каким, а женским. Во славу женского начала, в честь какой-то богини-женщины… и покровительницы женщин. Тогда, наверное, понятно, почему Лир стал пленником капища. Скверна здесь… или ее вместилище пропитано женским началом. Какой-то дух, считающий… ощущающий себя женщиной. И которому понадобился хотя бы один мужик. А тут как раз этот некромант подвернулся — вот и не отпускает его пещера… дух».
Это умозаключение показалось Равенне забавным. Волшебница захихикала… затем расхохоталась, да все громче и громче, все сильнее. Дойдя до того, что согнулась, хватаясь за живот, и закашлялась. Но все равно не могла сдержать этого, рвущегося из нее, смеха.
— Что с тобой? — из-за спины окликнул Равенну голос. Грубый, но приятный тем, что излучал силу. Просто-таки звериную мощь.
Такой же сильной… но в то же время чуткой показалась ей и рука, что легла на плечо. Мужская рука.
И с этими словами Равенна шагнула поближе к стене комнаты. Сиградд с факелом послушно двинулся следом.
Камни стены оказались густо покрыты все теми же письменами — не то рунами, не то клинописью, которые волшебница видела еще в туннеле. На нескольких самых больших камнях еще были вырезаны какие-то рисунки. Но из этих, последних, Равенна смогла различить только один — две человеческие фигурки, стоявшие рядом и державшиеся за руки. Остальные изображения, и раньше бывшие слишком грубыми, за века, вдобавок, стерлись. Так что разглядеть их и тем более понять было невозможно.
Отказавшись от этой идеи, Равенна снова перевела взгляд (а Сиградд — свет факела) на письмена. Всмотревшись в них, на первый взгляд такие незнакомые… волшебница с удивлением поняла, что различает и даже понимает написанное. Даром, что умом признавала: этот язык ей неизвестен. И даже какой это язык, ответить она бы при желании не смогла.
Но в то же время…
«Здесь жарко. Очень жарко», — прочитала Равенна на одном из камней. Будто узнала… или разгадала крючки и палочки незнакомой письменности. Чтобы затем они сложились в ее голове в слова, наполнились смыслом.
И даже больше. Равенна почувствовала… или, скорее обратила внимание, что в круглой комнате и впрямь жарко и душно. Что это свойство капища не изменилось за века, прошедшие с того времени, когда была оставлена надпись. Да и как бы оно изменилось? Доступ воздуха как был скупым пуще какого-нибудь скряги, так и остался.
Вероятно, как ощущала Равенна, царящие в пещере жара и духота с тех пор только усугубились. О, заметила волшебница, теперь воздух в капище был почти как в бане. С той лишь разницей, что баня несла чистоту, а древнее место для жертвоприношений казалось насквозь грязным. Так что и жар вызывал отвращение — напоминая не то тяжелую загаженную перину, не то дыхание уличного пса.
Равенна чувствовала, как на лбу выступают, а затем стекают по лицу капельки пота. А все тряпки, что были на нее надеты, приносили муку. Чуть ли не душили волшебницу.
Терпения Равенны хватило всего на несколько мгновений. А иссякло оно, когда голова закружилась, а в глазах помутнело. Резким движением волшебница сорвала с себя дорожный плащ. При этом что-то слетело с ее шеи и звякнуло, ударившись об пол. Что-то маленькое; что именно — Равенна не удосужилась ни узнать, ни даже глянуть в ту сторону. Тем паче, это «что-то» было теплым, даже горячим. А значит, вносило свою лепту в ее мучения.
Избавившись от плаща, следом Равенна распустила шнуровку на платье — у ворота. Пустив за пазуху немного воздуха, принесшего толику облегчения. Да, вид у волшебницы после этого жеста сделался неряшливый, даже неприличный, как у уличной девки. Зато дышать стало ощутимо легче. И Равенна снова смогла сосредоточиться на стене, на письменах.
Следующий набор диковинных значков, поддавшийся пониманию волшебницы, гласил: «Чем бы ты ни занималась — помни: прежде всего, ты женщина».
Равенна прямо-таки ощутила гордость, с которой была написана эта фраза. А следом подумала, что за века, прошедшие с тех пор, как капище было заброшено, мир изменился не в лучшую сторону. Ведь подумать только: когда-то слово «женщина» звучало гордо. А не обозначало чью-то пожизненную рабыню и бесплатную шлюху. Ну и девочку для битья — время от времени.
Или, к примеру, злую ведьму, достойную костра инквизиции — если речь шла о женщине, любую из трех вышеназванных ролей отвергавшей.
«М-м-м, похоже, Освальд не узнал от Лира всей правды, — зашевелилась в голове Равенны внезапно зародившаяся мысль, — или просто нам не сказал? Похоже, культ, которому было посвящено это капище, был не абы каким, а женским. Во славу женского начала, в честь какой-то богини-женщины… и покровительницы женщин. Тогда, наверное, понятно, почему Лир стал пленником капища. Скверна здесь… или ее вместилище пропитано женским началом. Какой-то дух, считающий… ощущающий себя женщиной. И которому понадобился хотя бы один мужик. А тут как раз этот некромант подвернулся — вот и не отпускает его пещера… дух».
Это умозаключение показалось Равенне забавным. Волшебница захихикала… затем расхохоталась, да все громче и громче, все сильнее. Дойдя до того, что согнулась, хватаясь за живот, и закашлялась. Но все равно не могла сдержать этого, рвущегося из нее, смеха.
— Что с тобой? — из-за спины окликнул Равенну голос. Грубый, но приятный тем, что излучал силу. Просто-таки звериную мощь.
Такой же сильной… но в то же время чуткой показалась ей и рука, что легла на плечо. Мужская рука.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 16 из 46
