Майклу Спенсеру и Монике Кендрик, лучшим из колдунов, которых я знаю.
561 мин, 8 сек 17068
Это был неуклюжий огромный автомобиль ядовито-розового цвета и весь проржавелый. Пятна ржавчины были похожи на открытые раны с запекшейся кровью. К заднему бамперу была привязана какая-то веревка, черная на конце. Из салона — который, наверное, когда-то был белым — воняло чем-то протухшим.
Усевшись в машину, Никто заметил зеленого пластмассового Иисуса на передней панели и подумал, что ему лучше подождать другую машину. Но водитель уже перегнулся через него и захлопнул дверцу со стороны пассажирского сиденья. До Никто вдруг дошло, что это за тухлый запах. Кислое молоко. Ему сразу вспомнилась помойка за школой, когда там несколько дней не убирали.
— Куда едешь? — спросил водитель и после секундной заминки добавил: — Сынок?
Зеленый Иисус тускло светился в сумерках. Никто оторвал взгляд от пластмассовой фигурки и посмотрел на водителя, но он все же успел заметить, что глаза у Иисуса раскрашены красным.
— В Потерянную Милю, — ответил он первое, что пришло в голову. — Северная Каролина.
Водитель кивнул и снова сосредоточился на дороге.
— Слышал. Рассадник греха и порока. Ночные клубы и бары, продажные женщины. — Он с омерзением поморщился.
Никто присмотрелся к водителю повнимательнее. Это был очень бледный мужчина с гладким, без единой морщинки лицом. Наверное, он был даже красив — какой-то болезненной экзальтированной красотой, от которой веяло сумасшествием. Его волосы были цвета спрессованного льда. Его тонкие руки на рулевом колесе были похожи на двух белесых пауков. Бледные запястья тонули в манжетах — белых, как молоко.
Белые руки чуть дрогнули на руле.
— Ты уже был спасен? — Твою мать, — буркнул Никто себе под нос.
— Что?
Никто посмотрел в окно — на пейзаж, бледнеющий в серых сумерках. В нем вдруг взыграл дух противоречия, и он ответил чисто из вредности: — Да. Однажды мня спасли. На вечеринке. Я был почти трезвым, и один мой приятель налил мне еще стаканчик.
Бледный водитель оторвал от руля одну руку, и Никто невольно отшатнулся — он подумал, что его сейчас ударят. Но водитель лишь запустил руку в кармашек за передним пассажирским сиденьем и достал какую-то красную брошюрку. «Спасенные кровью Агнца» — было написано на обложке.
Водитель бросил брошюрку Никто на колени и ткнул длинным белым пальцем ему в бедро — как раз там, где на джинсах была дырка.
— Прочитай, — сказал он.
— Да, я обязательно прочитаю. — Никто собрался было убрать брошюрку в рюкзак.
— Сейчас прочитай. — Голос был словно лед. Никто представилось замороженное молоко, разбитый вдребезги хрусталь. — Вслух. Произноси слова четко и с расстановкой.
— А не пошел бы ты, дяденька, на фиг. — Никто взялся за ручку дверцы. — Остановите машину, я выйду.
— Я сразу понял, что ты грешник. Как только ты сел в машину. Господь наделил меня даром распознавать закоренелых грешников, и мой святой долг — наставлять их на путь истинный, спасать заблудшие души. Таков мой крест. Да, мой крест. — Теперь голос водителя звучал чуть ли не испуганно. — И ты будешь читать. Мой святой долг — заставить тебя читать.
Стрелка спидометра дрогнула и поползла вверх. Шестьдесят. Восемьдесят. «Линкольн» занесло, из-под колес брызнул гравий, но водитель быстро выправил машину.
Никто открыл брошюрку. Тонкий серпик заходящего солнца как раз скрылся за темными соснами. Крошечные фиолетовые буквы расплывались перед глазами.
— Темно, — сказал он. — Ничего не видно.
Водитель нажал какую-то кнопку. В салоне зажегся тусклый свет. Водитель покосился на Никто, и тот только сейчас заметил, что глаза у водителя красные. Не белки, а именно глаза. Нет, даже не красные. Розовые. Ярко-розовые, как самоцветы. Никто стало так любопытно, что он даже забыл испугаться.
— Какие у вас глаза…
Лицо водителя просияло, его безумная жутковатая красота как будто вспыхнула новым светом.
— Мой недостаток. Таких, как я, называют альбиносами. Но я не считаю себя уродом. Меня коснулась десница Божия, вот как я это вижу. Я отмечен Господом нашим.
— Они очень даже симпатичные, — сказал Никто. — Я бы тоже хотел, чтобы у меня были розовые глаза.
Сияние тут же угасло. Стрелка спидометра подрагивала в районе девяноста пяти.
— Божественная отметина не может быть симпатичной. Давай. Читай.
Никто снова взял в руки брошюрку. Пока он ерзал на сиденье, стараясь сесть поудобнее, он случайно задел что-то ногой. Он глянул вниз и увидел, откуда исходит запах кислого молока: под сиденьем валялось несколько дюжин пакетов из-под молока. Некоторые — совсем свежие, некоторые уже успели поблекнуть за давностью. Пропавшие дети лучезарно улыбались ему, не желая признать, что они давно уже превратились в разбросанные по обочинам кости.
Никто сделал глубокий вдох и открыл брошюрку. Дешевенькая бумага казалась скользкой на ощупь.
— «Что есть вечная жизнь?» — начал он.
— Продолжай, — кивнул водитель. Его дыхание стало неровным и частым.
Усевшись в машину, Никто заметил зеленого пластмассового Иисуса на передней панели и подумал, что ему лучше подождать другую машину. Но водитель уже перегнулся через него и захлопнул дверцу со стороны пассажирского сиденья. До Никто вдруг дошло, что это за тухлый запах. Кислое молоко. Ему сразу вспомнилась помойка за школой, когда там несколько дней не убирали.
— Куда едешь? — спросил водитель и после секундной заминки добавил: — Сынок?
Зеленый Иисус тускло светился в сумерках. Никто оторвал взгляд от пластмассовой фигурки и посмотрел на водителя, но он все же успел заметить, что глаза у Иисуса раскрашены красным.
— В Потерянную Милю, — ответил он первое, что пришло в голову. — Северная Каролина.
Водитель кивнул и снова сосредоточился на дороге.
— Слышал. Рассадник греха и порока. Ночные клубы и бары, продажные женщины. — Он с омерзением поморщился.
Никто присмотрелся к водителю повнимательнее. Это был очень бледный мужчина с гладким, без единой морщинки лицом. Наверное, он был даже красив — какой-то болезненной экзальтированной красотой, от которой веяло сумасшествием. Его волосы были цвета спрессованного льда. Его тонкие руки на рулевом колесе были похожи на двух белесых пауков. Бледные запястья тонули в манжетах — белых, как молоко.
Белые руки чуть дрогнули на руле.
— Ты уже был спасен? — Твою мать, — буркнул Никто себе под нос.
— Что?
Никто посмотрел в окно — на пейзаж, бледнеющий в серых сумерках. В нем вдруг взыграл дух противоречия, и он ответил чисто из вредности: — Да. Однажды мня спасли. На вечеринке. Я был почти трезвым, и один мой приятель налил мне еще стаканчик.
Бледный водитель оторвал от руля одну руку, и Никто невольно отшатнулся — он подумал, что его сейчас ударят. Но водитель лишь запустил руку в кармашек за передним пассажирским сиденьем и достал какую-то красную брошюрку. «Спасенные кровью Агнца» — было написано на обложке.
Водитель бросил брошюрку Никто на колени и ткнул длинным белым пальцем ему в бедро — как раз там, где на джинсах была дырка.
— Прочитай, — сказал он.
— Да, я обязательно прочитаю. — Никто собрался было убрать брошюрку в рюкзак.
— Сейчас прочитай. — Голос был словно лед. Никто представилось замороженное молоко, разбитый вдребезги хрусталь. — Вслух. Произноси слова четко и с расстановкой.
— А не пошел бы ты, дяденька, на фиг. — Никто взялся за ручку дверцы. — Остановите машину, я выйду.
— Я сразу понял, что ты грешник. Как только ты сел в машину. Господь наделил меня даром распознавать закоренелых грешников, и мой святой долг — наставлять их на путь истинный, спасать заблудшие души. Таков мой крест. Да, мой крест. — Теперь голос водителя звучал чуть ли не испуганно. — И ты будешь читать. Мой святой долг — заставить тебя читать.
Стрелка спидометра дрогнула и поползла вверх. Шестьдесят. Восемьдесят. «Линкольн» занесло, из-под колес брызнул гравий, но водитель быстро выправил машину.
Никто открыл брошюрку. Тонкий серпик заходящего солнца как раз скрылся за темными соснами. Крошечные фиолетовые буквы расплывались перед глазами.
— Темно, — сказал он. — Ничего не видно.
Водитель нажал какую-то кнопку. В салоне зажегся тусклый свет. Водитель покосился на Никто, и тот только сейчас заметил, что глаза у водителя красные. Не белки, а именно глаза. Нет, даже не красные. Розовые. Ярко-розовые, как самоцветы. Никто стало так любопытно, что он даже забыл испугаться.
— Какие у вас глаза…
Лицо водителя просияло, его безумная жутковатая красота как будто вспыхнула новым светом.
— Мой недостаток. Таких, как я, называют альбиносами. Но я не считаю себя уродом. Меня коснулась десница Божия, вот как я это вижу. Я отмечен Господом нашим.
— Они очень даже симпатичные, — сказал Никто. — Я бы тоже хотел, чтобы у меня были розовые глаза.
Сияние тут же угасло. Стрелка спидометра подрагивала в районе девяноста пяти.
— Божественная отметина не может быть симпатичной. Давай. Читай.
Никто снова взял в руки брошюрку. Пока он ерзал на сиденье, стараясь сесть поудобнее, он случайно задел что-то ногой. Он глянул вниз и увидел, откуда исходит запах кислого молока: под сиденьем валялось несколько дюжин пакетов из-под молока. Некоторые — совсем свежие, некоторые уже успели поблекнуть за давностью. Пропавшие дети лучезарно улыбались ему, не желая признать, что они давно уже превратились в разбросанные по обочинам кости.
Никто сделал глубокий вдох и открыл брошюрку. Дешевенькая бумага казалась скользкой на ощупь.
— «Что есть вечная жизнь?» — начал он.
— Продолжай, — кивнул водитель. Его дыхание стало неровным и частым.
Страница 51 из 149
