Майклу Спенсеру и Монике Кендрик, лучшим из колдунов, которых я знаю.
561 мин, 8 сек 17069
Прошел где-то час. За пыльными окнами «линкольна» мчащегося по шоссе со скоростью восемьдесят миль в час, совсем стемнело. Альбинос заставил Никто прочесть еще четыре брошюрки. Из-за долгого чтения вслух и из-за противного запаха кислого молока у Никто першило в горле, как будто он наглотался горячего песка.
— «И не дай Сатане обмануть себя и ввести в искушение, ибо он злобен и лжив. ТОЛЬКО СПАСШИЕСЯ ВОЙДУТ В ЦАРСТВО БОЖИЕ…» — Никто поперхнулся. Горло болело так, как будто он только что выкурил пачку«Lucky» Если этот альбинос хочет убить его и закопать где-нибудь на обочине, то пусть начинает прямо сейчас. Пока у Никто еще есть силы кричать.
— Не могу больше, — выдавил он, опасаясь поднять глаза на альбиноса. Он уставился в окно. Снаружи было темно. Начался дождь, капли стекали дорожками влаги по пыльному стеклу. Нигде ни огонька. Ни вдоль дороги, ни на горизонте. Луна скрылась за плотной завесой туч. У «линкольна» горела только одна передняя фара. Она тускло высвечивала ряд ярко-оранжевых конусов у шоссе. Дорожные работы. Вспыхивая в свете единственной фары, конусы пробегали мимо все медленнее… и медленнее. Под колесами заскрипел гравий. Машина остановилась.
Альбинос заглушил двигатель и повернулся к Никто. Теперь света не было вообще, только фосфоресцирующий пластмассовый Иисус на приборной панели слабо светился зеленым — бледным и призрачным светом. Закрашенные красным глаза были словно две дырки на крошечном скорбном лице. Адьбинос уставился на Никто. Его лицо было скрыто в сумраке, глаза влажно поблескивали в темноте. Когда в его взгляде не проступало безумие, он был похож на больного ребенка. Он протянул руку и прикоснулся к ноге Никто.
Никто взглянул на дверь. Кнопка фиксации замка была нажата. Закрыто. Успеет он поднять кнопку, открыть дверцу и выскочить из машины прежде, чем альбинос его схватит? Мужчина был значительно крупнее его, хотя и не производил впечатления сильного человека. Дождь стучал по стеклу. Сквозь потеки грязи Никто смотрел в чистую черноту ночи. Что там снаружи? Если он выскочит из машины и побежит, кто-нибудь поможет ему или альбинос догонит его? И тогда… Он взглянул себе под ноги, на пакеты из-под молока, и ему снова представились глаза пропавших детей. Крошечные темные пятнышки в море красного и белого — совершенно беспомощные.
Рука альбиноса поползла вверх по его бедру словно белый паук.
— А теперь мы проверим, как ты усвоил прочитанное, — сказал альбинос, и Никто вдруг понял, что ему больше не страшно. Это была знакомая ситуация, и он знал, как с ней справляться.
— Почему вы сразу не сказали, чего вам надо, вместо того чтобы заставлять меня читать эту хрень? — Это мой святой долг, — сказал альбинос, но его голос дрогнул, а рука еще сильнее сжалась на бедре Никто.
Никто было плевать на то, что ему сейчас придется делать. Что бы ни было, это стоило того, чтобы скорее выбраться из этой машины с запахом кислого молока и затравленными картонными улыбками. Розовые глаза альбиноса закрылись, когда Никто перегнулся через его колено и раздвинул полы его белой рубахи. Это было неуклюжее волшебство, но это было так просто; Никто научился этому на сотнях задних сидений, на сотнях пьянок, в спальне Лейна в ленивые вечера, когда его предков не было дома. Иногда взрослые мужики-извращенцы на роскошных машинах приезжали к кафешке у них за школой. Кое-кто из мальчишек — кто копил на гитару или хотел прикупить травы — отсасывал им за двадцатку за раз. Двадцать баксов — хорошие деньги. Запах кислого молока напомнил Никто об этих «сеансах» Пару раз он зарабатывал таким образом и при необходимости мог повторить это сейчас. С него не убудет.
У альбиноса была неслабая эрекция — его напряженный прибор буквально пульсировал алым на фоне всей этой белизны. Даже волосы у него на лобке были белыми, как вата. Никто пришлось отрыть рот пошире, с риском вывернуть челюсть. Белые пальцы зарылись в волосы Никто. Альбинос принялся гладить его по плечам и по горлу с осторожной психопатической нежностью.
— Я должен был это сделать, — сказал он, кончив в рот Никто. — Я должен был это сделать.
Его сперма была жидкой и напоминала по вкусу чуть скисшее молоко. Она обожгла саднящее горло Никто, когда он ее глотал. Он и раньше глотал сперму — это было совсем не противно. Наоборот. Когда Никто глотал сперму, он чувствовал себя бодрее. И вкус ему тоже нравился.
Альбинос дал Никто пять долларов — пять вшивых долларов, подумал Никто про себя. Он быстро выбрался из машины, пока альбинос не решил, что он еще недостаточно спасся, что ему надо — для верности — прочесть еще парочку душеспасительных брошюрок и еще раз отсосать своему «пастырю» Розовый«линкольн» медленно укатил в ночь. Никто остался один на дороге. Альбинос забыл включить единственную фару, но когда его автомобиль поднялся на вершину ближайшего холма. Никто разглядел в темном заднем стекле бледное зеленое свечение. Красноглазый пластмассовый Иисус освещал дорогу сквозь ночь.
— «И не дай Сатане обмануть себя и ввести в искушение, ибо он злобен и лжив. ТОЛЬКО СПАСШИЕСЯ ВОЙДУТ В ЦАРСТВО БОЖИЕ…» — Никто поперхнулся. Горло болело так, как будто он только что выкурил пачку«Lucky» Если этот альбинос хочет убить его и закопать где-нибудь на обочине, то пусть начинает прямо сейчас. Пока у Никто еще есть силы кричать.
— Не могу больше, — выдавил он, опасаясь поднять глаза на альбиноса. Он уставился в окно. Снаружи было темно. Начался дождь, капли стекали дорожками влаги по пыльному стеклу. Нигде ни огонька. Ни вдоль дороги, ни на горизонте. Луна скрылась за плотной завесой туч. У «линкольна» горела только одна передняя фара. Она тускло высвечивала ряд ярко-оранжевых конусов у шоссе. Дорожные работы. Вспыхивая в свете единственной фары, конусы пробегали мимо все медленнее… и медленнее. Под колесами заскрипел гравий. Машина остановилась.
Альбинос заглушил двигатель и повернулся к Никто. Теперь света не было вообще, только фосфоресцирующий пластмассовый Иисус на приборной панели слабо светился зеленым — бледным и призрачным светом. Закрашенные красным глаза были словно две дырки на крошечном скорбном лице. Адьбинос уставился на Никто. Его лицо было скрыто в сумраке, глаза влажно поблескивали в темноте. Когда в его взгляде не проступало безумие, он был похож на больного ребенка. Он протянул руку и прикоснулся к ноге Никто.
Никто взглянул на дверь. Кнопка фиксации замка была нажата. Закрыто. Успеет он поднять кнопку, открыть дверцу и выскочить из машины прежде, чем альбинос его схватит? Мужчина был значительно крупнее его, хотя и не производил впечатления сильного человека. Дождь стучал по стеклу. Сквозь потеки грязи Никто смотрел в чистую черноту ночи. Что там снаружи? Если он выскочит из машины и побежит, кто-нибудь поможет ему или альбинос догонит его? И тогда… Он взглянул себе под ноги, на пакеты из-под молока, и ему снова представились глаза пропавших детей. Крошечные темные пятнышки в море красного и белого — совершенно беспомощные.
Рука альбиноса поползла вверх по его бедру словно белый паук.
— А теперь мы проверим, как ты усвоил прочитанное, — сказал альбинос, и Никто вдруг понял, что ему больше не страшно. Это была знакомая ситуация, и он знал, как с ней справляться.
— Почему вы сразу не сказали, чего вам надо, вместо того чтобы заставлять меня читать эту хрень? — Это мой святой долг, — сказал альбинос, но его голос дрогнул, а рука еще сильнее сжалась на бедре Никто.
Никто было плевать на то, что ему сейчас придется делать. Что бы ни было, это стоило того, чтобы скорее выбраться из этой машины с запахом кислого молока и затравленными картонными улыбками. Розовые глаза альбиноса закрылись, когда Никто перегнулся через его колено и раздвинул полы его белой рубахи. Это было неуклюжее волшебство, но это было так просто; Никто научился этому на сотнях задних сидений, на сотнях пьянок, в спальне Лейна в ленивые вечера, когда его предков не было дома. Иногда взрослые мужики-извращенцы на роскошных машинах приезжали к кафешке у них за школой. Кое-кто из мальчишек — кто копил на гитару или хотел прикупить травы — отсасывал им за двадцатку за раз. Двадцать баксов — хорошие деньги. Запах кислого молока напомнил Никто об этих «сеансах» Пару раз он зарабатывал таким образом и при необходимости мог повторить это сейчас. С него не убудет.
У альбиноса была неслабая эрекция — его напряженный прибор буквально пульсировал алым на фоне всей этой белизны. Даже волосы у него на лобке были белыми, как вата. Никто пришлось отрыть рот пошире, с риском вывернуть челюсть. Белые пальцы зарылись в волосы Никто. Альбинос принялся гладить его по плечам и по горлу с осторожной психопатической нежностью.
— Я должен был это сделать, — сказал он, кончив в рот Никто. — Я должен был это сделать.
Его сперма была жидкой и напоминала по вкусу чуть скисшее молоко. Она обожгла саднящее горло Никто, когда он ее глотал. Он и раньше глотал сперму — это было совсем не противно. Наоборот. Когда Никто глотал сперму, он чувствовал себя бодрее. И вкус ему тоже нравился.
Альбинос дал Никто пять долларов — пять вшивых долларов, подумал Никто про себя. Он быстро выбрался из машины, пока альбинос не решил, что он еще недостаточно спасся, что ему надо — для верности — прочесть еще парочку душеспасительных брошюрок и еще раз отсосать своему «пастырю» Розовый«линкольн» медленно укатил в ночь. Никто остался один на дороге. Альбинос забыл включить единственную фару, но когда его автомобиль поднялся на вершину ближайшего холма. Никто разглядел в темном заднем стекле бледное зеленое свечение. Красноглазый пластмассовый Иисус освещал дорогу сквозь ночь.
Страница 52 из 149
