Я не знаю, о чем вы думаете, когда я прохожу мимо. Я не знаю, о чем вы думаете, когда я сижу с этюдником в парке, и на ваших глазах создаю очередной шедевр. Не знаю и не хочу знать. Когда-то я был молод, и тогда каждый из живущих был интересен мне, как неизведанный, неоткрытый остров. Глаза в глаза открывал я истины и умножал знания. Теперь — все не так. Я смотрю поверх ваших голов, поверх деревьев, поверх всего. Мой старый пес жмется к ногам и тоже смотрит в небо, словно ждет оттуда даров. Я даров не жду. Однажды мне стало ясно, что их нет. Что одинок на Земле человек и сиротлив, и обделен божественной милостью.
Добавить в моё избранное
29 мин, 21 сек 16690
Пока не очутился перед знакомой дверью.
Не думаю, что я долго пробыл в оцепенении на площадке, но эти минуты показались вечностью.
Не успела еще доиграть знакомая мелодия электрического звонка, как дверь распахнулась. От неожиданности я подпрыгнул и тут же ощутил резкую боль в пояснице — тело не желало соответствовать моим порывам. Тяжело дыша, я уставился на башмаки того, кто открыл дверь. Естественно, узнал их, потому что сам выбирал и покупал. Узнал и ноги, обутые в башмаки. В дверном проеме стоял я-он. Он улыбался моими губами, но было в его облике и еще кое-что, чего никогда не имел я. Он сиял. Будь проклято это сияние, ослепившее меня когда-то! В ту минуту я понял, что сияние и было единственной привлекательной чертой его прежнего облика. И именно его он сумел забрать с собой. Как же выглядел я в его теле? Мрачный уродливый тип с нечесаными волосами. Я смог убедиться в этом сразу же, взглянув мимоходом в зеркало, висящее в передней.
Молча мы прошли в комнату, где у меня не хватило духу присесть на диван, на мой собственный диван. Так мы и стояли посреди комнаты. Он, сверкающий юной (моей) красотой, и я — краб в синей футболке.
Он заговорил, и сквозь такой знакомый тембр моего голоса я различил свойственную ему вкрадчивость и цветистость.
— Ты пришел, ведь, не для того, чтобы молчать? — спросил он.
— Имеющий, что сказать, говорит, имеющий уши — слушает. Ты пришел для того, чтобы слушать или для того, чтобы говорить?
— Ох! — ответил я на эту тираду, и ноги мне отказали. Я неграциозно плюхнулся на диван, совсем забыв о недостатке роста.
— Ты немногословен, мой друг? — витиевато продолжил он.
— Что привело тебя ко мне в такой неурочный час? Или ты забыл, что неприлично являться так неожиданно, без звонка?
Делюз явно надо мной глумился, озвучивая мои же привычки и замечания. Сколько же яда таилось в этой душе? Еще час назад я был готов искать виновника путаницы в ком угодно, а теперь сомнений не оставалось — вот он, собственной персоной. Стоит передо мной, довольный своим мерзким опытом. А я не могу выдавить ни слова.
— Но почему? — только это и вырвалось из моих уст.
— Почему?
Чудовище, нацепившее мое тело, прошлось по комнате и остановилось возле огромного зеркала. Полюбовалось отражением, повело плечами, и повернулось ко мне с самодовольной улыбкой:
— Ты про это? Про мой новый имидж? Он очень удачен, я назову его лучшей своей работой. Согласен?
Я помотал головой, выражая несогласие.
— Ты, наверное, хочешь узнать, как мне это удалось, — продолжал монолог Делюз.
— О, это совсем просто — бог наградил меня.
— Какой еще бог? — возмутился я, внезапно обретя дар речи.
— За какие такие заслуги?
— За смирение, мой непонятливый друг. За смирение.
— Не знаю таких богов, которые награждают одного за счет другого, — проворчал я.
— Все, — последовал немедленный ответ.
— Ты что же, думаешь, у богов склады для хранения поощрений? Всегда-всегда одному дается то, что отнимается у другого. Опять же, и правильного бога найти нужно. Не такого, который кормит обещаниями, а отвечает на наши просьбы.
— Правильного бога?
Но он уже говорил о том, что я могу жить на его пенсию по инвалидности. Что дом дешев, и, что, если я хочу, то могу придумать себе приработок. Но главное, чтобы я не забывал кормить собак завтраком.
— Беззащитные они, понимаешь? Хоть раз в день пусть поедят сытно. А я тем временем — сделаю тебе имя. Приятно будет по утрам раскрыть газету и увидеть, что ты — великий пейзажист. Тебе ведь все равно, кто прославит твое имя, не так ли? Я даже стану отчислять тебе проценты с каждой проданной картины.
Этот жест великодушия меня просто добил. Но я не знал, что случится уже в следующую минуту. В замке заскрежетал ключ, и на пороге возникла Элеонора. Она радостно, по-щенячьи, кинулась на шею самозванца, а потом только заметила меня. Я поднялся с дивана и протянул ей руку. В ее глазах мелькнул ужас, словно она увидела паука, и руки мне не подала.
— Это мой друг, — сказал художник.
— Он зашел на минутку и уже уходит. Ласковым движением он подтолкнул меня к выходу.
— До свидания, Делюз. Навещай нас, не забывай.
И дверь захлопнулась.
На обратном пути я подсчитал свои активы — у меня была пенсия по инвалидности, дом и полсотни собак. Но еще у меня была уйма времени, чтобы все взвесить и на что-то решиться. Я еще не знал, на что, но бездействие означало смерть.
Особенно болезненным ударом оказалось появление Элеоноры. Этот подлец не только носил мою обувь, он еще и спал с моей женщиной. Меня не утешали даже такие доводы, что тело было то же самое, то есть, Элеонора мне как бы и не изменила. Не утешали, а ревность точила все сильнее мое нынешнее больное сердце.
Не думаю, что я долго пробыл в оцепенении на площадке, но эти минуты показались вечностью.
Не успела еще доиграть знакомая мелодия электрического звонка, как дверь распахнулась. От неожиданности я подпрыгнул и тут же ощутил резкую боль в пояснице — тело не желало соответствовать моим порывам. Тяжело дыша, я уставился на башмаки того, кто открыл дверь. Естественно, узнал их, потому что сам выбирал и покупал. Узнал и ноги, обутые в башмаки. В дверном проеме стоял я-он. Он улыбался моими губами, но было в его облике и еще кое-что, чего никогда не имел я. Он сиял. Будь проклято это сияние, ослепившее меня когда-то! В ту минуту я понял, что сияние и было единственной привлекательной чертой его прежнего облика. И именно его он сумел забрать с собой. Как же выглядел я в его теле? Мрачный уродливый тип с нечесаными волосами. Я смог убедиться в этом сразу же, взглянув мимоходом в зеркало, висящее в передней.
Молча мы прошли в комнату, где у меня не хватило духу присесть на диван, на мой собственный диван. Так мы и стояли посреди комнаты. Он, сверкающий юной (моей) красотой, и я — краб в синей футболке.
Он заговорил, и сквозь такой знакомый тембр моего голоса я различил свойственную ему вкрадчивость и цветистость.
— Ты пришел, ведь, не для того, чтобы молчать? — спросил он.
— Имеющий, что сказать, говорит, имеющий уши — слушает. Ты пришел для того, чтобы слушать или для того, чтобы говорить?
— Ох! — ответил я на эту тираду, и ноги мне отказали. Я неграциозно плюхнулся на диван, совсем забыв о недостатке роста.
— Ты немногословен, мой друг? — витиевато продолжил он.
— Что привело тебя ко мне в такой неурочный час? Или ты забыл, что неприлично являться так неожиданно, без звонка?
Делюз явно надо мной глумился, озвучивая мои же привычки и замечания. Сколько же яда таилось в этой душе? Еще час назад я был готов искать виновника путаницы в ком угодно, а теперь сомнений не оставалось — вот он, собственной персоной. Стоит передо мной, довольный своим мерзким опытом. А я не могу выдавить ни слова.
— Но почему? — только это и вырвалось из моих уст.
— Почему?
Чудовище, нацепившее мое тело, прошлось по комнате и остановилось возле огромного зеркала. Полюбовалось отражением, повело плечами, и повернулось ко мне с самодовольной улыбкой:
— Ты про это? Про мой новый имидж? Он очень удачен, я назову его лучшей своей работой. Согласен?
Я помотал головой, выражая несогласие.
— Ты, наверное, хочешь узнать, как мне это удалось, — продолжал монолог Делюз.
— О, это совсем просто — бог наградил меня.
— Какой еще бог? — возмутился я, внезапно обретя дар речи.
— За какие такие заслуги?
— За смирение, мой непонятливый друг. За смирение.
— Не знаю таких богов, которые награждают одного за счет другого, — проворчал я.
— Все, — последовал немедленный ответ.
— Ты что же, думаешь, у богов склады для хранения поощрений? Всегда-всегда одному дается то, что отнимается у другого. Опять же, и правильного бога найти нужно. Не такого, который кормит обещаниями, а отвечает на наши просьбы.
— Правильного бога?
Но он уже говорил о том, что я могу жить на его пенсию по инвалидности. Что дом дешев, и, что, если я хочу, то могу придумать себе приработок. Но главное, чтобы я не забывал кормить собак завтраком.
— Беззащитные они, понимаешь? Хоть раз в день пусть поедят сытно. А я тем временем — сделаю тебе имя. Приятно будет по утрам раскрыть газету и увидеть, что ты — великий пейзажист. Тебе ведь все равно, кто прославит твое имя, не так ли? Я даже стану отчислять тебе проценты с каждой проданной картины.
Этот жест великодушия меня просто добил. Но я не знал, что случится уже в следующую минуту. В замке заскрежетал ключ, и на пороге возникла Элеонора. Она радостно, по-щенячьи, кинулась на шею самозванца, а потом только заметила меня. Я поднялся с дивана и протянул ей руку. В ее глазах мелькнул ужас, словно она увидела паука, и руки мне не подала.
— Это мой друг, — сказал художник.
— Он зашел на минутку и уже уходит. Ласковым движением он подтолкнул меня к выходу.
— До свидания, Делюз. Навещай нас, не забывай.
И дверь захлопнулась.
На обратном пути я подсчитал свои активы — у меня была пенсия по инвалидности, дом и полсотни собак. Но еще у меня была уйма времени, чтобы все взвесить и на что-то решиться. Я еще не знал, на что, но бездействие означало смерть.
Особенно болезненным ударом оказалось появление Элеоноры. Этот подлец не только носил мою обувь, он еще и спал с моей женщиной. Меня не утешали даже такие доводы, что тело было то же самое, то есть, Элеонора мне как бы и не изменила. Не утешали, а ревность точила все сильнее мое нынешнее больное сердце.
Страница 5 из 8
