Я не знаю, о чем вы думаете, когда я прохожу мимо. Я не знаю, о чем вы думаете, когда я сижу с этюдником в парке, и на ваших глазах создаю очередной шедевр. Не знаю и не хочу знать. Когда-то я был молод, и тогда каждый из живущих был интересен мне, как неизведанный, неоткрытый остров. Глаза в глаза открывал я истины и умножал знания. Теперь — все не так. Я смотрю поверх ваших голов, поверх деревьев, поверх всего. Мой старый пес жмется к ногам и тоже смотрит в небо, словно ждет оттуда даров. Я даров не жду. Однажды мне стало ясно, что их нет. Что одинок на Земле человек и сиротлив, и обделен божественной милостью.
Добавить в моё избранное
29 мин, 21 сек 16691
Я шел в такт шагам бормотал: «Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали.»
Облегченье от печали по утраченной Линор.
По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, — Безыменной здесь с тех пор«.»
Меня не смущало, что Элеонора жива. Она находилась в такой дали, что нечего было и думать о том, как к ней приблизиться. Для меня она оказывалась все равно, что мертвой. Но великие стихи По натолкнули меня на одну мысль — поискать ответы в книгах. Книги в доме Делюза были. Может быть, среди них найдется одна-единственная, которая наведет меня на решение. Возможно, что имел место какой-то ритуал. Вот и нужно выяснить, какой именно.
И все же мне не давал покоя ужас, мелькнувший в серых глазах Элеоноры. В ту минуту я понял, что наши с ней пути разошлись навсегда.
Вернувшись, я тут же принялся за поиски ответа. И для начала перетряхнул всю библиотеку Делюза. Увы, там были и художественные альбомы, и романы, но никаких книг по черной или иной магии я не обнаружил. Не нашел и ни одной бумажки-закладки, записки или открытки. Ничего не было. Не пряталась подсказка ни в ящиках кухонного стола, ни в рамах картин. Я спускался в подпол и залезал на чердак — все было стерильно-чистым и пустым. Вконец утомленный поисками и отчаянием, я свалился на кровать, как мешок с картошкой, и забылся болезненным сном. Потому что второй стороной моего перевоплощения становилась необходимость соизмерять силы хилого тела с автоматикой моего сознания. Сознание принадлежало молодому здоровяку, привыкшему к спорту и физическим занятиям. Тело — созерцателю и домоседу, оно мучило меня нежданными болями, одышкой и всеми остальными прелестями создания, находящегося на инвалидности. Сознание понукало тело, перегружало его, на что тело начинало пищать и скрипеть. Вместо здоровой усталости я получал теперь лишь мучительную ломоту в спине и боль в сердце.
Не помню, что мне снилось.
Проснулся я так же неожиданно, как и заснул. Помню, что перед самым пробуждением, прямо рядом со мной кто-то запел визгливым голосом глупейшую песенку на разнузданный частушечный мотив:
Кто загадку разгадает — Тот конфетку получает.
Кто конфетку получает — Тот судьбу свою меняет.
Я резко сел на постели. За окном было темно. Голос, разбудивший меня, умолк, но песенка продолжала крутиться в голове: «Кто загадку разгадает…».
Спросонья, когда еще дремлет разум, и все иррациональное кажется логичным, такое подспорье, как идиотская песенка, приобретает иной, глубинный смысл. Меня хотели навести на решение какой-то загадки. И убеждали: разгадка лежит на поверхности. Но, поскольку я уже перерыл весь дом и не нашел ничего, что могло бы мне помочь, то следовало искать ее в чем-то другом. Но не в собаках же?
Я начал перебирать в памяти любые зацепки, которые могли бы навести на правильный путь. Я вспоминал наши последние с Делюзом разговоры, но в них, увы, не было ничего загадочного. Хотя, временами я его просто не слушал. И как же сейчас жалел о своей невнимательности! Я вспомнил и наш последний разговор. И вот тут меня пронзило — он говорил что-то о «правильном боге». Не являлся ли правильный бог одним из монстров, изображенных на картинах?
Я включил лампу у изголовья и босиком протопал к полотнам. Они стояли у стены в том же порядке, в каком я оставил их вчера. Но, сколько бы ни всматривался в загадочные лица полулюдей-полуживотных, никого, хоть отдаленно похожего на бога, не нашел. Конечно, я не знал, как выглядят боги, но что-то подсказывало — это не они.
И я в отчаянии упал на холодный пол и бился об него головой. Я царапал его ногтями, и пинал попавшие под раздачу картины. Я взывал к кому-то в темноте и сыпал проклятья на чьи-то головы. Нервный срыв запоздало настиг меня.
Потом, обессиленный, я затих, замер, и пошевелился лишь тогда, когда холод стал пробирать мое жалкое тело.
И, как мне сейчас кажется, именно тогда я нашел еще одно ключевое слово, произнесенное Делюзом, — «смирение». Наверное, оно вспомнилось в тот момент, когда я заметил, что по-монашески распростерт на полу. И хотя, подняв голову, я не увидел перед собой креста, мысль о монашеской повинности продолжала крепнуть. Да, крестов в комнате не было, но прямо перед моими глазами находился мольберт с закрепленным холстом, с тем самым подмалевком, в котором я пытался найти изображение. И я понял, что должен закончить картину, смиренно принимая свою судьбу. Смущало только одно: я совсем не умел рисовать, а уж писать маслом — тем более. Но внутренний голос твердил: «ты должен!». Поэтому я ухватил со стоящей рядом деревянной табуретки дощечку, изображающую палитру, и кисть, что лежала рядом. Странно, но краски, смешанные на палитре, были свежи, словно их только что выдавили из тюбика. Я ткнул кистью в изумрудно-зеленое пятно и быстро сделал несколько мазков по холсту.
Облегченье от печали по утраченной Линор.
По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, — Безыменной здесь с тех пор«.»
Меня не смущало, что Элеонора жива. Она находилась в такой дали, что нечего было и думать о том, как к ней приблизиться. Для меня она оказывалась все равно, что мертвой. Но великие стихи По натолкнули меня на одну мысль — поискать ответы в книгах. Книги в доме Делюза были. Может быть, среди них найдется одна-единственная, которая наведет меня на решение. Возможно, что имел место какой-то ритуал. Вот и нужно выяснить, какой именно.
И все же мне не давал покоя ужас, мелькнувший в серых глазах Элеоноры. В ту минуту я понял, что наши с ней пути разошлись навсегда.
Вернувшись, я тут же принялся за поиски ответа. И для начала перетряхнул всю библиотеку Делюза. Увы, там были и художественные альбомы, и романы, но никаких книг по черной или иной магии я не обнаружил. Не нашел и ни одной бумажки-закладки, записки или открытки. Ничего не было. Не пряталась подсказка ни в ящиках кухонного стола, ни в рамах картин. Я спускался в подпол и залезал на чердак — все было стерильно-чистым и пустым. Вконец утомленный поисками и отчаянием, я свалился на кровать, как мешок с картошкой, и забылся болезненным сном. Потому что второй стороной моего перевоплощения становилась необходимость соизмерять силы хилого тела с автоматикой моего сознания. Сознание принадлежало молодому здоровяку, привыкшему к спорту и физическим занятиям. Тело — созерцателю и домоседу, оно мучило меня нежданными болями, одышкой и всеми остальными прелестями создания, находящегося на инвалидности. Сознание понукало тело, перегружало его, на что тело начинало пищать и скрипеть. Вместо здоровой усталости я получал теперь лишь мучительную ломоту в спине и боль в сердце.
Не помню, что мне снилось.
Проснулся я так же неожиданно, как и заснул. Помню, что перед самым пробуждением, прямо рядом со мной кто-то запел визгливым голосом глупейшую песенку на разнузданный частушечный мотив:
Кто загадку разгадает — Тот конфетку получает.
Кто конфетку получает — Тот судьбу свою меняет.
Я резко сел на постели. За окном было темно. Голос, разбудивший меня, умолк, но песенка продолжала крутиться в голове: «Кто загадку разгадает…».
Спросонья, когда еще дремлет разум, и все иррациональное кажется логичным, такое подспорье, как идиотская песенка, приобретает иной, глубинный смысл. Меня хотели навести на решение какой-то загадки. И убеждали: разгадка лежит на поверхности. Но, поскольку я уже перерыл весь дом и не нашел ничего, что могло бы мне помочь, то следовало искать ее в чем-то другом. Но не в собаках же?
Я начал перебирать в памяти любые зацепки, которые могли бы навести на правильный путь. Я вспоминал наши последние с Делюзом разговоры, но в них, увы, не было ничего загадочного. Хотя, временами я его просто не слушал. И как же сейчас жалел о своей невнимательности! Я вспомнил и наш последний разговор. И вот тут меня пронзило — он говорил что-то о «правильном боге». Не являлся ли правильный бог одним из монстров, изображенных на картинах?
Я включил лампу у изголовья и босиком протопал к полотнам. Они стояли у стены в том же порядке, в каком я оставил их вчера. Но, сколько бы ни всматривался в загадочные лица полулюдей-полуживотных, никого, хоть отдаленно похожего на бога, не нашел. Конечно, я не знал, как выглядят боги, но что-то подсказывало — это не они.
И я в отчаянии упал на холодный пол и бился об него головой. Я царапал его ногтями, и пинал попавшие под раздачу картины. Я взывал к кому-то в темноте и сыпал проклятья на чьи-то головы. Нервный срыв запоздало настиг меня.
Потом, обессиленный, я затих, замер, и пошевелился лишь тогда, когда холод стал пробирать мое жалкое тело.
И, как мне сейчас кажется, именно тогда я нашел еще одно ключевое слово, произнесенное Делюзом, — «смирение». Наверное, оно вспомнилось в тот момент, когда я заметил, что по-монашески распростерт на полу. И хотя, подняв голову, я не увидел перед собой креста, мысль о монашеской повинности продолжала крепнуть. Да, крестов в комнате не было, но прямо перед моими глазами находился мольберт с закрепленным холстом, с тем самым подмалевком, в котором я пытался найти изображение. И я понял, что должен закончить картину, смиренно принимая свою судьбу. Смущало только одно: я совсем не умел рисовать, а уж писать маслом — тем более. Но внутренний голос твердил: «ты должен!». Поэтому я ухватил со стоящей рядом деревянной табуретки дощечку, изображающую палитру, и кисть, что лежала рядом. Странно, но краски, смешанные на палитре, были свежи, словно их только что выдавили из тюбика. Я ткнул кистью в изумрудно-зеленое пятно и быстро сделал несколько мазков по холсту.
Страница 6 из 8
