Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… Первая часть цикла «Спасите наши души».
26 мин, 29 сек 9818
Ковыряться в себе уже остоебенило до чертиков. Последние двадцать лет только этим и занимаюсь, с короткими перерывами на шпионскую деятельность при дворах Его Темнейшества и Его Мудрейшества. Надо же, думал, никогда не смогу шутить на эту тему… Впрочем, я и не шучу. Я издеваюсь. Над собой.
Я угробил молодость, совесть и душу ради одной, самому мало понятной цели. Так или иначе, цель у всех была одинакова — сжить наконец со свету буйнопомешанного урода, возомнившего себя пупом земли. Грохнули Вольдеморта, все довольны, все смеются. Цель достигнута. Но ни прощения, ни отпущения я так и не получил. Да и кому теперь меня прощать? Те, кто имел на это право, давно покинули наш мир.
Кажется, я все-таки умер тогда, в Визжащей хижине. У чувств, которые держали меня на плаву целых двадцать лет, истек срок годности. От того, что совсем недавно было Северусом Снейпом, остались одни ошметки.
Сдохнуть было проще, так ведь и того не позволили. Вот и живу по инерции — ну не травиться же теперь, в самом деле.
Откуда-то раздался шорох, еле слышный за потрескиванием поленьев в камине. Мыши, что ли? Оглядываюсь.
Она стоит у подлокотника тихо, как опавшее дерево.
На языке уже вертится стандартный набор грубостей от «Чего надо?» до«Пизденка не болит?» Так бы и ляпнул сейчас…
Вместо этого обнимаю ее за талию, притягиваю ближе. Я устал сомневаться. Вырвется, убежит — так тому и быть. Запихну воспоминания о сегодняшнем дне в думосброс и выкину его в Хогвартсское озеро.
Гермиона не вырывается. На цыпочках обходит кресло и забирается ко мне на колени, поджимает ноги, прячет лицо у меня на груди.
— Пол холодный, — жалуется она воротнику моей рубашки.
Молчу.
— Сердце бьется, — снова шепчет она.
Бьется? Да у меня натуральная тахикардия!
Молчу. Поочередно грею в ладони ее узенькие ступни. Она здесь, со мной, и это ответ на все. Это все доказывает.
Она скользит рукой по моей шее, аккуратно трогает те самые рубцы. Проверяет.
И тогда я задаю единственный оставшийся у меня вопрос.
Она легко вздыхает, обнимает крепче, трется щекой о мое плечо.
— Если бы все, кого я люблю, внезапно умерли, и остался только ты, мне было бы очень плохо, но я бы пережила это. Если бы остались все, кроме тебя, я бы умерла сама.
Сердце, кажется, колотится о позвоночник. Рассудок бушует, отказываясь принимать ее слова всерьез. Что-что она там лопочет?
— … и мне не нужно от тебя ничего, я никогда не…
Чем дольше я буду ее целовать, тем дольше она будет молчать. Количество дураков на единицу площади в этом помещении явно зашкаливает.
Оторваться от ее губ почти невозможно. Ее затуманенные глаза ждут большего — она не получила удовольствия в свой первый раз, но это поправимо. Неторопливо пробираюсь рукой под халат, между ее бедер, она смущенно охает. Когда же ты перестанешь стесняться, длинноногая недотрога? Аккуратно раздвигаю пальцами нежные лепестки ее плоти — она снова мокрая. Как быстро заводится! Молодость…
Пальцы тонут в горячей вязкой влаге, гладят, скользят, ощупывают. Гермиона тихо мурлычет, слегка раздвигает ноги в молчаливом согласии — ей нравится. Мне тоже. Даже слишком. Но это — только для нее. У меня, судя по всему, будет еще много возможностей получить свое.
Вздрогнула, застонала — да, здесь. Ритмично потираю крошечное чувствительное местечко, с удовольствием наблюдаю за ней. Она дивно хороша сейчас: встрепанная, возбужденная, томно вздыхающая, влажные губы приоткрыты… Нажимаю сильнее, резко ввожу в нее пальцы — Мерлин, она так мокра, что наверняка даже не почувствует их. Ну же, девочка, давай, кончи для меня!
Почувствовала. Дернулась, запрокинула голову со сдавленным: «А-а-аххх!», стиснула бедра. Ее лоно сжимается сильно и энергично, она чуть покачивается в такт своему оргазму, стонет хрипло и низко, и даже не думает отпускать мою руку.
Потрясающе. Девочка, ты великолепна. Пятьдесят баллов Гриффиндору за незабываемое зрелище.
Наконец она успокаивается и расслабленно затихает у меня на плече. С молчаливым потрясением наблюдает, как я облизываю пальцы. Она удивительно вкусная.
Ерзает, сползая с колен:
— Мне надо в ванную…
— Воды нет.
— Была же… — Она с сомнением смотрит на дверь ванной, но шепчет очищающее и снова устраивается у меня на коленях.
— Ты улыбаешься, — чувствую на своих губах ее тонкий пальчик. — Здорово…
Да. Действительно, улыбаюсь.
А вот Гермиона, кажется, уже дремлет.
Отнес ее на кровать, укутал в одеяло и мантию. Отдыхай. А у меня есть еще дела. Буду убивать память о прошлом, чтоб не мешала наслаждаться настоящим.
Я не умею признаваться в любви — практики было маловато. Но я научусь. Если человеку долго говорить, что он — свинья, человек в конце концов захрюкает. А если человеку постоянно говорить, что его любят — он поверит.
Поверю и я. Только ты не забывай говорить.
Рассвет золотит остатки виски в бокале. Легкий хмель, легкий озноб, легкая сонливость — после кофе пройдет.
Будем жить?
Можно попробовать.
— Северус!
Я угробил молодость, совесть и душу ради одной, самому мало понятной цели. Так или иначе, цель у всех была одинакова — сжить наконец со свету буйнопомешанного урода, возомнившего себя пупом земли. Грохнули Вольдеморта, все довольны, все смеются. Цель достигнута. Но ни прощения, ни отпущения я так и не получил. Да и кому теперь меня прощать? Те, кто имел на это право, давно покинули наш мир.
Кажется, я все-таки умер тогда, в Визжащей хижине. У чувств, которые держали меня на плаву целых двадцать лет, истек срок годности. От того, что совсем недавно было Северусом Снейпом, остались одни ошметки.
Сдохнуть было проще, так ведь и того не позволили. Вот и живу по инерции — ну не травиться же теперь, в самом деле.
Откуда-то раздался шорох, еле слышный за потрескиванием поленьев в камине. Мыши, что ли? Оглядываюсь.
Она стоит у подлокотника тихо, как опавшее дерево.
На языке уже вертится стандартный набор грубостей от «Чего надо?» до«Пизденка не болит?» Так бы и ляпнул сейчас…
Вместо этого обнимаю ее за талию, притягиваю ближе. Я устал сомневаться. Вырвется, убежит — так тому и быть. Запихну воспоминания о сегодняшнем дне в думосброс и выкину его в Хогвартсское озеро.
Гермиона не вырывается. На цыпочках обходит кресло и забирается ко мне на колени, поджимает ноги, прячет лицо у меня на груди.
— Пол холодный, — жалуется она воротнику моей рубашки.
Молчу.
— Сердце бьется, — снова шепчет она.
Бьется? Да у меня натуральная тахикардия!
Молчу. Поочередно грею в ладони ее узенькие ступни. Она здесь, со мной, и это ответ на все. Это все доказывает.
Она скользит рукой по моей шее, аккуратно трогает те самые рубцы. Проверяет.
И тогда я задаю единственный оставшийся у меня вопрос.
Она легко вздыхает, обнимает крепче, трется щекой о мое плечо.
— Если бы все, кого я люблю, внезапно умерли, и остался только ты, мне было бы очень плохо, но я бы пережила это. Если бы остались все, кроме тебя, я бы умерла сама.
Сердце, кажется, колотится о позвоночник. Рассудок бушует, отказываясь принимать ее слова всерьез. Что-что она там лопочет?
— … и мне не нужно от тебя ничего, я никогда не…
Чем дольше я буду ее целовать, тем дольше она будет молчать. Количество дураков на единицу площади в этом помещении явно зашкаливает.
Оторваться от ее губ почти невозможно. Ее затуманенные глаза ждут большего — она не получила удовольствия в свой первый раз, но это поправимо. Неторопливо пробираюсь рукой под халат, между ее бедер, она смущенно охает. Когда же ты перестанешь стесняться, длинноногая недотрога? Аккуратно раздвигаю пальцами нежные лепестки ее плоти — она снова мокрая. Как быстро заводится! Молодость…
Пальцы тонут в горячей вязкой влаге, гладят, скользят, ощупывают. Гермиона тихо мурлычет, слегка раздвигает ноги в молчаливом согласии — ей нравится. Мне тоже. Даже слишком. Но это — только для нее. У меня, судя по всему, будет еще много возможностей получить свое.
Вздрогнула, застонала — да, здесь. Ритмично потираю крошечное чувствительное местечко, с удовольствием наблюдаю за ней. Она дивно хороша сейчас: встрепанная, возбужденная, томно вздыхающая, влажные губы приоткрыты… Нажимаю сильнее, резко ввожу в нее пальцы — Мерлин, она так мокра, что наверняка даже не почувствует их. Ну же, девочка, давай, кончи для меня!
Почувствовала. Дернулась, запрокинула голову со сдавленным: «А-а-аххх!», стиснула бедра. Ее лоно сжимается сильно и энергично, она чуть покачивается в такт своему оргазму, стонет хрипло и низко, и даже не думает отпускать мою руку.
Потрясающе. Девочка, ты великолепна. Пятьдесят баллов Гриффиндору за незабываемое зрелище.
Наконец она успокаивается и расслабленно затихает у меня на плече. С молчаливым потрясением наблюдает, как я облизываю пальцы. Она удивительно вкусная.
Ерзает, сползая с колен:
— Мне надо в ванную…
— Воды нет.
— Была же… — Она с сомнением смотрит на дверь ванной, но шепчет очищающее и снова устраивается у меня на коленях.
— Ты улыбаешься, — чувствую на своих губах ее тонкий пальчик. — Здорово…
Да. Действительно, улыбаюсь.
А вот Гермиона, кажется, уже дремлет.
Отнес ее на кровать, укутал в одеяло и мантию. Отдыхай. А у меня есть еще дела. Буду убивать память о прошлом, чтоб не мешала наслаждаться настоящим.
Я не умею признаваться в любви — практики было маловато. Но я научусь. Если человеку долго говорить, что он — свинья, человек в конце концов захрюкает. А если человеку постоянно говорить, что его любят — он поверит.
Поверю и я. Только ты не забывай говорить.
Рассвет золотит остатки виски в бокале. Легкий хмель, легкий озноб, легкая сонливость — после кофе пройдет.
Будем жить?
Можно попробовать.
— Северус!
Страница 7 из 8
