Долгое время не знал, стоит ли такое вообще кому-нибудь рассказывать. Многие мне не поверили бы. Или сочли бы идиотом. Но когда мне прадед всё рассказывал, я плакал, я боялся, я испытывал чувство, близкое к предынфарктному состоянию. Я ему свято верил. Но верили бы мне, если бы я пожелал кому-нибудь такое рассказать — это другое дело. И рассказывал свою историю мне он, одной ногой будучи уже в могиле. Лёжа в постели, вдыхая последние в своей жизни порции кислорода…
Добавить в моё избранное
8 мин, 50 сек 15486
Звали его Аркадием, ну, прадедушку моего. Я-то его знал хорошо. И… ну как сказать, было в нём что-то, чему я не мог дать объяснения. Красивые, но сломанные часы — он был без блеска в глазах. Тяжёлая судьба, скажете вы? Хуже. Ад.
А прадед рассказывал про 1933 год. Про то, как летом деликатесом были полевые мыши и черви, а кусок хлеба — вообще роскошью. Как обыденным делом становилось крысятничество, утайки и предательства. Это было тяжёлое время и физически, и психологически. Сначала, думалось, помрут с голоду. А нет — выжили. Но в мозгах что-то уже навсегда заклинило. Я знал, что причина дедушкиных терзаний где-то среди тех воспоминаний, но давить на него я не смел. Зато любопытство из меня так и выпирало. И дедуля это понимал.
Вот что он рассказывал.
В марте 1933 к ним в село вихрем залетел слух, что в 15 километрах от старого склада в овраге построен и тщательно замаскирован небольшой шалаш. И в нём находилось, судя по этому слуху, спасение с большой и золотой буквы. Зерно, картошка, морковь, орехи, фасоль, яблоки и прочие продукты, которые могли спасти от страшного голода. Одна проблема — погода. Всё, должно быть, после зимы, уже испортилось. Если вообще было. А идти натощак непонятно зачем никому не хотелось. А Аркадий пошёл. Жену дома оставил. А ему ничего не оставалось. Двое сыновей, Семён и Ростислав, то есть, получается, дедушки мои, уже едва дышали. Сложно им было. Это они ещё совсем детьми были. И пока Аркадия не было дома, а не было его четыре дня, Ростислава мать похоронить успела. Прямо на следующий день после ухода мужа. Не выдержал малыш. А Сёмке говорить про смерть братика не стали. Мама врала, что Ростика гулять отпустила. Надолго. Кто ещё адекватный был, то помогли похоронить.
Вообще хоронили в то время не всех. Бывало, семьи умирали, и знакомых не оставалось, чтобы похоронить. И если раньше от страшного смрада спасало только то, что стояла зима, то теперь дело принимало скверный оборот. Живых с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Дома отпугивали мрачным присутствием смерти. Свечи в домах горели ещё по два дня, а все уже знали, что там, на нетопленных печках, вся семья слегла. И вонище противное скоро просочится и пойдёт гулять по обонятельным рецепторам живых.
… А тут и Аркаша ушёл, и сына не стало. Прабабка моя и обезумела совсем. А, к слову, в селе не знали, куда муж её делся. Думали, он тоже помер. А тут оп — возвращается. Серый весь, еле на ногах стоит, шатается. Не человек — тень. А в руках по два мешка. Все, кто ещё ходить мог в селе, в тот вечер плакали от счастья. Аркадий добросовестно разделил на 47 человек крупу. Казалось со стороны, что у людей праздник. Каждый получил по внушительной горсти. А потом прадедушка узнал, прямо на улице, что сына, Ростика, похоронили. И как подкошенный упал на землю.
— Что значит… похоронили?
Жена сумбурно и до боли печальным тоном объяснила, что на следующий день после его ухода сыночка на тот свет проводила.
— Да как же, — полными ужаса глазами смотрел на односельчан и жену, — он ить за мной шёл всю дорогу. Мешки вон помогал тащить, а перед самой дорогой на село сказал, что он другой дорожкой пойдёт. Я ж… я ж ведь не знал…
И он зарыдал. Громко, надрывно.
Вот в этом моменте рассказа, я помню, тоже тихонько всплакнул. Но прадед на меня не смотрел, он смотрел куда-то в стену. И бесстрастно воспроизводил воспоминания.
А сельчане, конечно, не шибко стремились верить Аркаше. Мёртвым ходить не принято. Хотя одно настораживало — мешки он один и правда дотащить не мог. Не Геракл.
Благодаря крупе свободно прожили полторы недели. Ели все понемногу. Старались не жадничать. Да и боялись помереть, живот часто еду переставал воспринимать как таковую, а переевши, люди страдали ещё больше. А потом и совсем того. Дед Аркадий терпел. Ел мало, но всё же ел — жил. А тут Семён начал жаловаться, что Ростик ему спать не даёт. Ходит по комнате ночью, сопит громко. А говорить — не разговаривает. Сёма рассказал маме и папе. И очень удивился, когда у папы волосы дыбом стали. Он начал смеяться и говорить, что папина голова — веник. Смеялся, стоя около папы. А Аркадий в это время смотрел чуть выше плеча сынишки. В угол. На мрачный, до потери пульса знакомый силуэт. Маленькие молочные зубки, выглядывающие из-под бледных губ. Чуть нахмуренный лоб и… закрытые глаза. И что самое ужасное — он видел, как под этими бледными веками быстро-быстро двигались зрачки. А потом Семён перестал смеяться, резко сорвался с места, и побежал из дому. Куда побежал, он так и не понял. Аркадий стоял, и как завороженный смотрел на сына, которого по определению быть не могло там. Этот нонсенс впивался настолько больно ему в мозг, что темнело в глазах. Внушал страх, первобытный и необузданный, так, что в теле ничего, кроме этого самого страха не оставалось. Полное оцепенение, невозможность работы клеток мозга и словно выход души из тела — потому что оно больше не слушалось.
А прадед рассказывал про 1933 год. Про то, как летом деликатесом были полевые мыши и черви, а кусок хлеба — вообще роскошью. Как обыденным делом становилось крысятничество, утайки и предательства. Это было тяжёлое время и физически, и психологически. Сначала, думалось, помрут с голоду. А нет — выжили. Но в мозгах что-то уже навсегда заклинило. Я знал, что причина дедушкиных терзаний где-то среди тех воспоминаний, но давить на него я не смел. Зато любопытство из меня так и выпирало. И дедуля это понимал.
Вот что он рассказывал.
В марте 1933 к ним в село вихрем залетел слух, что в 15 километрах от старого склада в овраге построен и тщательно замаскирован небольшой шалаш. И в нём находилось, судя по этому слуху, спасение с большой и золотой буквы. Зерно, картошка, морковь, орехи, фасоль, яблоки и прочие продукты, которые могли спасти от страшного голода. Одна проблема — погода. Всё, должно быть, после зимы, уже испортилось. Если вообще было. А идти натощак непонятно зачем никому не хотелось. А Аркадий пошёл. Жену дома оставил. А ему ничего не оставалось. Двое сыновей, Семён и Ростислав, то есть, получается, дедушки мои, уже едва дышали. Сложно им было. Это они ещё совсем детьми были. И пока Аркадия не было дома, а не было его четыре дня, Ростислава мать похоронить успела. Прямо на следующий день после ухода мужа. Не выдержал малыш. А Сёмке говорить про смерть братика не стали. Мама врала, что Ростика гулять отпустила. Надолго. Кто ещё адекватный был, то помогли похоронить.
Вообще хоронили в то время не всех. Бывало, семьи умирали, и знакомых не оставалось, чтобы похоронить. И если раньше от страшного смрада спасало только то, что стояла зима, то теперь дело принимало скверный оборот. Живых с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Дома отпугивали мрачным присутствием смерти. Свечи в домах горели ещё по два дня, а все уже знали, что там, на нетопленных печках, вся семья слегла. И вонище противное скоро просочится и пойдёт гулять по обонятельным рецепторам живых.
… А тут и Аркаша ушёл, и сына не стало. Прабабка моя и обезумела совсем. А, к слову, в селе не знали, куда муж её делся. Думали, он тоже помер. А тут оп — возвращается. Серый весь, еле на ногах стоит, шатается. Не человек — тень. А в руках по два мешка. Все, кто ещё ходить мог в селе, в тот вечер плакали от счастья. Аркадий добросовестно разделил на 47 человек крупу. Казалось со стороны, что у людей праздник. Каждый получил по внушительной горсти. А потом прадедушка узнал, прямо на улице, что сына, Ростика, похоронили. И как подкошенный упал на землю.
— Что значит… похоронили?
Жена сумбурно и до боли печальным тоном объяснила, что на следующий день после его ухода сыночка на тот свет проводила.
— Да как же, — полными ужаса глазами смотрел на односельчан и жену, — он ить за мной шёл всю дорогу. Мешки вон помогал тащить, а перед самой дорогой на село сказал, что он другой дорожкой пойдёт. Я ж… я ж ведь не знал…
И он зарыдал. Громко, надрывно.
Вот в этом моменте рассказа, я помню, тоже тихонько всплакнул. Но прадед на меня не смотрел, он смотрел куда-то в стену. И бесстрастно воспроизводил воспоминания.
А сельчане, конечно, не шибко стремились верить Аркаше. Мёртвым ходить не принято. Хотя одно настораживало — мешки он один и правда дотащить не мог. Не Геракл.
Благодаря крупе свободно прожили полторы недели. Ели все понемногу. Старались не жадничать. Да и боялись помереть, живот часто еду переставал воспринимать как таковую, а переевши, люди страдали ещё больше. А потом и совсем того. Дед Аркадий терпел. Ел мало, но всё же ел — жил. А тут Семён начал жаловаться, что Ростик ему спать не даёт. Ходит по комнате ночью, сопит громко. А говорить — не разговаривает. Сёма рассказал маме и папе. И очень удивился, когда у папы волосы дыбом стали. Он начал смеяться и говорить, что папина голова — веник. Смеялся, стоя около папы. А Аркадий в это время смотрел чуть выше плеча сынишки. В угол. На мрачный, до потери пульса знакомый силуэт. Маленькие молочные зубки, выглядывающие из-под бледных губ. Чуть нахмуренный лоб и… закрытые глаза. И что самое ужасное — он видел, как под этими бледными веками быстро-быстро двигались зрачки. А потом Семён перестал смеяться, резко сорвался с места, и побежал из дому. Куда побежал, он так и не понял. Аркадий стоял, и как завороженный смотрел на сына, которого по определению быть не могло там. Этот нонсенс впивался настолько больно ему в мозг, что темнело в глазах. Внушал страх, первобытный и необузданный, так, что в теле ничего, кроме этого самого страха не оставалось. Полное оцепенение, невозможность работы клеток мозга и словно выход души из тела — потому что оно больше не слушалось.
Страница 1 из 3
