Прадед

Благодаря крупе свободно прожили полторы недели. Ели все понемногу. Старались не жадничать. Да и боялись помереть, живот часто еду переставал воспринимать как таковую, а переевши, люди страдали ещё больше. А потом и совсем того. Дед Аркадий терпел. Ел мало, но всё же ел — жил. А тут Семён начал жаловаться, что Ростик ему спать не даёт. Ходит по комнате ночью, сопит громко. А говорить — не разговаривает. Сёма рассказал маме и папе. И очень удивился, когда у папы волосы дыбом стали. Он начал смеяться и говорить, что папина голова — веник. Смеялся, стоя около папы. А Аркадий в это время смотрел чуть выше плеча сынишки. В угол. На мрачный, до потери пульса знакомый силуэт. Маленькие молочные зубки, выглядывающие из-под бледных губ. Чуть нахмуренный лоб и… закрытые глаза. И что самое ужасное — он видел, как под этими бледными веками быстро-быстро двигались зрачки. А потом Семён перестал смеяться, резко сорвался с места, и побежал из дому. Куда побежал, он так и не понял. Аркадий стоял, и как завороженный смотрел на сына, которого по определению быть не могло там. Этот нонсенс впивался настолько больно ему в мозг, что темнело в глазах. Внушал страх, первобытный и необузданный, так, что в теле ничего, кроме этого самого страха не оставалось. Полное оцепенение, невозможность работы клеток мозга и словно выход души из тела — потому что оно больше не слушалось. Прадед всё на своей шкуре испытал. И из состояния одеревенения его вывел дикий крик. Когда он моргнул и вновь посмотрел в угол, там была только пустота. Стык двух стен, слой пыли на полу и… два следа в пыли от ступней. Одно единственное доказательство того, что видение было реальным. Лучше бы следов не было. Лучше бы и сына не было. Если умер, пусть уйдёт. А он не уходил. А когда дед выбежал на улицу — на крик, то перед ним такая картина открылась, что он готов был выть от ужаса. Прямо на дороге, в центре, не двигаясь, лежал его Сёма, вокруг толпа людей о чём-то возмущённо переругивалась, а мать, страшно выпучив глаза, стояла над телом сына. Стояла, как палач. А в руках палку металлическую держала. Семён умер мгновенно, удар пришёлся в височную область и просто раздробил мягкую ткань.

Это был тот момент, когда слёзы во второй раз покатились по моим щекам. Я их наспех вытер, отметив при этом, что все руки у меня — как гусиная кожа. Это был кошмарный рассказ. Мне было всё интересней и интересней, но в то же время, что-то подсказывало мне, что дальнейшие слова прадеда меня ещё больше шокируют.

И я был чертовски прав в своём предчувствии.

Второго сына он похоронил, своими собственными руками. Даже слово «истерика» не передаёт полного букета эмоций, которые пережил Аркадий. Похоронил рядом с могилкой Ростислава. И сидел потом весь вечер и всю ночь подле этих двух могилок.

— Ростик… что же ты? Это ты был. Наша мамка такого не могла сделать.

Он сидел и повторял эти слова.

А потом услышал слова в ответ.

— Я не люблю Семёна.

Аркадий огляделся по сторонам. Сумрак мешал обозрению, но рядом точно никого не было. Слова прозвучали тихо и словно ниоткуда.

За какие такие грехи он должен был мучиться, прадедушка мой не знал. И не знал, за какие грехи мучился его сын. Мёртвый, но потревоженный. Что было не так, чего хотел Ростик? Ведь даже если он просто не любил младшего брата, он выполнил бы свою миссию в этом мире и успокоился бы. Но он не перестал навещать Аркадия. Он приходил каждую неделю. И дед привык. Потому что, невзирая на то, что Ростислав был мёртвым, он постоянно помогал отцу и матери. Он тихонько сидел и напевал детские песенки. Словно никогда не умирал. Мать тоже видела Ростика. Но отрицала его как сына. Он был чужой. Уже не её сыночек. Что-то мерзкое, жуткое, потустороннее.

Она прямо спрашивала у Ростика, чего он хочет, почему не упокоится с миром, а мальчик пожимал плечами. И так прошли годы. И голод прошёл. Прадед мой с прабабкой в том кошмаре выжили. Их оставалось порядком десятка в селе и за ними пришло спасение. Армейские служащие мимо проезжали. Даже не подозревая, что где-то среди трупных паров ещё держится жизнь. И увидели-таки живых. И забрали всех. Перевезли в город и дали один из пустующих домов на временное жительство. Жизнь налаживалась. Вот только Ростик снова пришёл.

Несмотря на то, что прадедушка уже привык к компании мёртвого сына, он в один пасмурный денёк заметил кое-что очень интересное. Ростислав взрослел. Не так заметно, как взрослеют люди. Но у него менялись пропорции тела, грубели черты лица. Мальчик — подросток — юноша. А потом, спустя ещё пару лет, случилось кое-что совсем противоестественное. Аркадий, придя домой с работы, услышал плач. Детский плач. Он зашёл в комнату и увидел, как его чуть позеленевшая жена держит на руках какую-то кучу грязного тряпья, рядом стоит Ростислав и улыбается. Такой мерзкой улыбки на его лице Аркадий ещё никогда не видел. Он подошёл ближе и увидел в этом грязном белье… младенца. Вполне здорового младенца.

— Что это за ребёнок? — вопрос был к месту. Вопрос предназначался Ростику.