Прах и Пепел

Мы не разговаривали с ней уже два с половиной года. Если я хочу что-то ей сказать, то пишу это на пергаменте и отдаю через специального пристава в Министерстве в пятницу. Естественно, все проверяют и читают, поэтому ничего личного или по-настоящему важного я сказать ей не могу. Но она хотя бы знает, что я жив и всё нормально.

«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой».

Лгунья, лгунья, лгунья.

— Малфой.

— Грейнджер.

Сегодня очередная пятница. Какая она уже по счету? Тридцатая? Тридцать вторая? Я сбился со счёта на двадцать пятой, все равно они как одна похожи друг на друга.

— Твою палочку, пожалуйста.

Рука паралитика. Тощая бледная рука паралитика в сером глухом кармане.

— Угу.

Сегодня все так же, как всегда: слева документы получают штамп и складываются на полку, справа зачарованное перо записывает твои комментарии к отчетам подчиненных, разноцветные самолетики нетерпеливо врезаются в окружающие их предметы.

Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, превращает тебя в огненную деву, Грейнджер. Ты — моя персональная Гестия, и я не знаю, чего в тебе больше: домашнего уюта или жертвенного огня.

— Нарушали ли Вы запрет на контакты с родственниками и другими осужденными за прошедшее время?

— Нет.

Я бы хотел написать матери нормальное письмо, Грейнджер.

— Отлучались ли Вы из своей квартиры куда-либо, кроме разрешенных мест?

— Нет.

Я бы хотел заглянуть в «Кабанью голову» и надраться там огневиски, Грейнджер.

— Варили ли Вы запрещенные зелья или покупали ли Вы запрещенные ингредиенты?

— Нет.

Я бы хотел сварить пару тонн оборотного и жить под ним остаток срока, Грейнджер.

— Хорошо, Драко.

— Угу.

Косой переулок остался таким же, каким я его помнил — извилистым и мощёным. Многочисленные лавки наседают одна на другую, теснясь по обе стороны от узенькой улочки и зазывая клиентов потратить свои денежки.

В кармане у меня лежит несколько галлеонов, которые я намереваюсь потратить на пару бутылок огденского и килограмм сахарных перьев. Это, конечно, не миллиарды, которые были у меня раньше, но учитывая то, что последние два года я обходился деревянной миской с баландой и стаканом псевдо-кофе, все не так уж и плохо.

Солнце нещадно жжёт мне затылок, нагревая мантию до неземных температур, но я не хочу снимать капюшон и доставать из карманов руки. Я не хочу «выходить» в мир настолько. Не хочу, чтобы они меня узнавали.

Сейчас каждая побитая собака знает, кто я такой и что у меня на предплечье. А еще то, что полгода назад меня отпустили по амнистии.

Я знаю, что Панси где-то на юге страны, кажется, в Гастингсе. Живет в маггловском квартале, как и я. Нотт тоже где-то там, может, в Кантербери или Дувре. Сплетницы в книжном сразу же умолкли, как только завидели меня.

Люди видят, что мы пытаемся жить дальше. Люди видят, что мы не опустили рук, а еще как-то барахтаемся. И за это они нас ненавидят.

«… на самом деле никто тебя не ненавидит, Малфой», — мне кажется, именно это ты бы сказала, если бы знала, о чём я думаю.

Мне жарко и душно. Пот струится по спине, оставляя прохладные дорожки вдоль позвоночника. Ладони взопрели в карманах тяжелой темно-синей мантии настолько, что мне кажется, в случае чего палочка выскользнет у меня из рук.

Хотя на ней столько запретов, что она все равно бесполезна.

Я уже купил все, что хотел. Огневиски мне продала сердобольная Ханна Эббот, тайком от этого своего Лонгботтома. А вот с сахарными перьями все вышло куда прозаичней. Я забыл, что они продаются в «Сладком королевстве» и полчаса стоял перед витриной у Фортескью, отпугивая покупателей, пока хозяин не вышвырнул меня взашей.

«Никто тебя не ненавидит, Малфой», — снова повторила бы ты.

— Эй, — сзади послушался чей-то юный неокрепший басок. — Ты, с капюшоном на голове, эй!

Я игнорирую кричащего, продолжая идти дальше. Мне сегодня не до них. Я не хочу ввязываться в неприятности.

— Эй, ты что, оглох, пёс? — к первому баску присоединился тоненький фальцет, а потом и ещё парочка ломающихся подростковых голосов.

Я только зашагал быстрее, не желая обращать внимание на бурлящих гормонами подростков. Ещё не хватало в потасовку с детьми встрять.

— Не, он глухой, походу!

— Да похер, Ступефай!

Я ощущаю себя кистью паралитика в глухом сером кармане.

Тощей бледной кистью старого паралитика, которая давно бесполезна, но от неё никак не избавишься.

— Ну что, пёс, допрыгался? — тот, что повыше, и был обладателем неокрепшего баса. Он стоял прямо напротив меня и смотрел с неприкрытым отвращением. Рядом с ним переминался с ноги на ногу толстый пацан лет пятнадцати, головы на две меня ниже. Сзади маячило два лба, габаритами напоминающие Крэбба и Гойла.

При упоминании о Винсенте внутри зашевелились острые иглы.

— Держите его и тащите вон в ту подворотню, — юнец нехорошо оскалился и демонстративно потёр руки.

… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.

Удар.

… интересно, что значат все эти бороздки?

Ещё удар.

«… никто тебя не ненавидит, Малфой».