Прах и Пепел

— Драко, — ты тянешь ко мне свои красивые тонкие руки. — Меня не было все это время, потому что…

Кольцо. Это обручальное, мать его, кольцо.

Закрываю глаза, задерживаю дыхание.

Я гном. Я маленький лысый гном с картофельной головой и стальными ногами. Я стою на пепелище моих несбывшихся надежд и смотрю на свои руки. Тощие бледные руки старого паралитика.

Ты вытащила меня из моего серого кармана и выбросила по ненадобности.

Ты выжгла меня дотла, Грейнджер.

У-ни-зи-тель-но.

Это унизительно — приходить сюда каждую неделю в девять утра в пятницу. Каждую чёртову пятницу ровно в девять утра сидеть у дверей твоего кабинета и ждать своей очереди. Начинать выходные с созерцания твоего всегда сосредоточенного лица.

А что ты думаешь по поводу того, что каждая рабочая неделя, вот уже как третий год заканчивается наблюдением моей персоны в твоей приемной?

Мне осталась одна пятница до свободы. До настоящей, реальной, не призрачной свободы.

Мне осталась всего одна пятница до того, как я смогу вернуться домой и поговорить с матерью тет-а-тет, а не через передаваемые тобой письма.

Ты чувствуешь себя виноватой, Грейнджер?

Ты ощущаешь груз ответственности за то, что стала моим центром вращения?

«Это моя работа, Малфой», — вот что ты скажешь, если я спрошу.

«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой», — вот что ты скажешь, если я когда-нибудь решусь спросить.

Ты выжгла меня до самого основания.

Отныне — я прах на твоих ладонях. На твоих маленьких тоненьких ухоженных ладонях, с обручальным кольцом на безымянном пальце левой руки.

Я прах, а ты пепел, Грейнджер.

Захожу в кабинет без стука, сажусь в кресло напротив. Ты, как обычно, не отрываешься от кипы бумаг, которыми завален весь твой стол и что-то сосредоточенно пишешь в толстый блокнот.

Искусственный свет, льющийся из окна за твоей спиной, просачивается сквозь твои пушистые волосы, отчего те приобретают золотисто-огненный оттенок. Я ненавижу утро и солнце за одно только то, что ты всегда такая свежая и бодрая, полная жизненных сил и энергии.

— Драко.

— Уизли.

С того раза я никогда не называл тебя Грейнджер. На протяжении двух лет я каждую пятницу приходил на проверку, принося с собой письмо для матери и всегда, слышишь, всегда называл тебя Уизли.

Потому что «Грейнджер» — это уже история.

Потому что «Грейнджер» — это центральная звезда моего созвездия, чей мертвый свет я буду видеть еще пару сотен миллионов лет.

— Нарушали ли Вы запрет на контакты с родственниками и другими осуждёнными за прошедшее время?

— Нет.

Считается, если ты делала это за меня, Уизли?

— Отлучались ли Вы из своей квартиры куда-либо, кроме разрешённых мест?

— Нет.

Считается, если ты выбросила меня из моего серого кармана, Уизли?

— Варили ли Вы запрещённые зелья или покупали ли Вы запрещённые ингредиенты?

— Нет.

Считается, если ты наполняла своим запахом мои лёгкие, когда приближалась ко мне, Уизли?

— Скоро все закончится, Драко…

— Малфой.

— Хорошо, Малфой, — я исправляю тебя каждый раз с того самого дня. Я исправляю, а ты делаешь вид, будто бы забываешь об этом. — Скоро всё закончится, и ты сам сможешь поговорить с ней.

Ты протягиваешь мне конверт с письмом от Нарциссы, на которое я планирую ответить ей лично.

— Спасибо, — я знаю, что должен тебе гораздо больше, чем просто благодарность. Но это всё, что я могу тебе дать. В конечном счёте, это всё, что ты примешь.

— У тебя впереди новая жизнь.

— Угу.

— И ты не должен её пустить под откос.

— Угу.

— Удачи, Драко.

Я не хочу тебя исправлять, потому что ты права.

Всё закончится тем, что через пару лет, сидя в кабинете моего отца и раскуривая трубку, я увижу свежий номер Пророка, в котором будет говориться о тебе и Уизеле, о прибавлении в вашем семействе и о том, как вы чертовски счастливы.

Прах и пепел, Грейнджер — вот что мы такое.

В конечном счете, я буду мёртвым грузом лежать в какой-нибудь дорогущей урне на богатом камине Малфой-мэнора, а ты будешь свободно развеваться над Атлантическим океаном.